С Любой мы молча понимали друг друга и не пропускали ни одного тоста. И достаточно скоро поняли, что трезвый жених и невеста здесь лишние. Нам было неудобно тянуться через них, и они мешали нам обсудить пунктуацию последнего произнесённого тоста. Но мы не могли сдвинуть наши попы в силу официально определённого их местоположения.
С поздравительной речью выступил Конан Фёдорович, и я её запомнил, я был пока не пьяный.
– Друзья, я счастлив присутствовать на этой свадьбе, я рад быть в числе приглашённых, – сказал он. – Таволга и Елена шли очень долго к этому дню. Мы все видели… а со стороны виднее, что они идеально подходят друг другу. И для нас, для всех присутствующих, это большое счастье и удача, что они, в конце концов, дошли до этого дня. Поэтому у нас с вами сегодня большой праздник! Сегодня две ниточки паутины мирозданья переплелись, и образовалась семья. Гармония мира усилилась от завязанного ими узелка. И теперь мы ждём рождения богатырей и прекрасных принцесс! И их должно быть целое лукошко!
И ещё. Ребята, не надо желать молодожёнам про любовь. Любовь – это не категория семьи. Любовь – это всегда самопожертвование ради другого: вспомните художественную литературу. Семья – это когда вместе! И в радости, и в горе. И пот, и кровь, и какашки, и мёд! Здесь нет места самопожертвованию. Любовь достаётся одной паре из ста тысяч, если не реже. Разделите все население страны, включая младенцев, на эту цифру и вы поймёте как их мало. Чаще в Спортлото выигрывают. Так что ваше пожелание любви, это все равно, что предложить им купить лотерейный билет. А не надо играть в азартные игры ни с государством, ни с Богом. Надо просто жить. Жить вместе, жить радостно, а в конце жизни каждый должен понять, вытащил ли он счастливый билет в этой жизни или нет. Только не надо об этом никому рассказывать. И позвольте закончить своё поздравление стихотворением:
Оранжевых вам дней, Лена и Таволга! Горько!!!
После этого тоста мы с Любой встали как по условному сигналу, и за широкими спинами целующихся молодожёнов тоже быстренько поцеловались, прежде чем выпить очередную рюмку.
А потом выступил владелец паркетника: он продолжил тему любви. По уточнённой информации он оказался не директором, а ректором. Ректором Водяного института: что-то связанное то ли с рекой, то ли с умывальником. Вначале он поблагодарил Судьбу, Конана и РАФа, которые явили его сюда, а потом сказал:
– Друзья! Я женат уже пятый раз.
После подобного заявления свадебная поляна потихоньку утихла. «… Что он сказал, что он сказал… пятый раз?.. пятый раз?!», – пробежало по столам, и кто-то даже перекрестился.
– Тебе что, без этого не дают? – вульгарно спросил чей-то Голос с левого фланга.
– Он просто честный человек! – вступился я очень агрессивным тоном за предводителя писсуаров. Алкоголь начал действовать и уже отключил мою систему торможения. На этой стадии я, как правило, начинаю кидаться солёными помидорами в гостей, которые мне не нравятся, и каждый раз попадаю не в того. Особенно обижаются старушки, когда на них повисает банановая кожура. При этом они шипят так, что мне даже извиняться не хочется, что метил не в них. Но Таволга мягко возложил свою лапищу на моё колено, и я понял – это ручник. И благоразумно отказался от участия в дальнейшей дискуссии. А гости живо стали обсуждать: пять раз это много или мало, судьбу брошенных женщин; и интересоваться есть ли дети после подобного перекрёстного опыления. Кто-то уже начинал жалеть водяного Профессора.
Я же думал о том, что поцелуй, который мы произвели с Любой, вовсе не поцелуй, а какой-то «чмок» и в следующий раз надо ужаться как следует. Дожив практически до «сорокапятки», но, так и не выпустив пластинки, я и не подозревал, что любовь – это зараза, передаваемая любым доступным способом. Воздушно-капельным как проказа, половым как сифилис, ну это для счастливчиков, остальные утешаются триппером. Кроме традиционных инфекционных путей есть информационные пути: взгляды, запахи, слова и «что-то ещё». Это неизмеримое «что-то ещё» и отличает любовь от полового инстинктивного чувства размножения.
Погруженный в свои мысли, я пропустил момент, когда Профессору Мокрого института позволили продолжить свою речь:
