Но Таволга его перебил: «… создал Периодическую систему элементов, но водки в этой таблице нет! Водка – это благородный напиток, в отличие от самогона, сидра и браги. Но добавление в неё чего бы то ни было умаляет это свойство». И добавил, что он травить людей не будет! А я с грустью подумал, что мы с Васильичем периодически травимся: ведь не каждый день в деревне свадьба. И надо бы побороться с Периодичностью.
Нет, все-таки не зря у нашего народа водка ассоциируется с Менделеевым!
***
Мы выпили с Любой в полной задумчивости. И тут же, как по команде Высшей силы бросились целоваться. Не то чтобы «чмок, чмок» в щёчку или губки, как раньше, а по-настоящему. Поцелуй как половой акт. Поцелуй как проникновение. Проникновение с равными возможностями у мужчины и женщины. И тут кто кого или поочерёдно. Я не люблю целоваться из-за отсутствия финала в этом процессе. Знак бесконечности – это знак поцелуя.
Но моя правая рука уже заползла под трусики и ощупывала ягодицы Любы, неуклонно приближаясь к середине. В этот момент мы закончили целоваться, и рука ретировалась.
– Андрей, – сказала Люба, глядя на меня исподлобья, – мне семья не важна, мне нужен ребёнок. Сделай мне дочку. А там как хочешь. Хочешь – живи со мной, хочешь – нет. Я буду не в претензии.
– Знаешь. Я сейчас не могу – я сейчас пьяный, – ответил я, ничего не понимая. – Может пьяные сперматозоиды – это ненаучно, но это и не важно. Это табу.
Васильич, который Кукушкин, как-то мне сказал: «Каждый человек имеет право на песню. Есть у тебя слух, нет у тебя слуха, есть у тебя голос, нет у тебя голоса, есть у тебя деньги, нет у тебя денег – у тебя всегда есть право. Право на песню. Пой, если душа просит». Я не помню, по какому поводу это было сказано, так как с Васильичем пить-то мы пили, но никогда не пели. Хотя когда делаешь первое, трудно гарантировать отсутствие второго.
Когда наступила музыкальная часть свадьбы, и полились звуки, я вспомнил Кукушкинский билль о праве на песню. Здесь было всё: и гармошка, и баян, и гитара, и разновидности цимбал. И ещё, хоровое пение. Которое я уже слышал ночью в лунном сиянии Станции. Я, как и тогда, не понимал содержания. Все слова в песне заканчивались на уменьшительно-ласкательный суффиксы. Но я чувствовал: тоска и одиночество наполняют этот мир без границ. Эти песнопения были как дождь для души и как ножом по стеклу – очищали, мыли и скрябали. И текли слезы радости, потому что во всех этих песнях было предчувствие рассвета. А может это просто алкоголь? Хорошо, что уже темно. Темнота – друг молодёжи и тех, кто из них потом получается.
В промежутках между выступлениями фольклорных коллективов Швиндлерман предоставлял право на песню Фредди Меркьюри, иным представителям рок-эн-рольного братства и остальной музыки. Швиндлерман оказался отличным диск-жокеем: он ставил только убойные хиты. Их школьный усилок был трофеем Холодной войны, захваченным у американцев в ходе боев. И он просто рвал небо! Басы были настолько точными, как будто вокруг концертный зал, а не сосны по кругу.
Удивительно, что местная молодёжь не тащилась от «Сектора Газа», как было принято повсюду в сельской местности, а была приучена к серьёзной музыке. И пока она, в смысле молодёжь, топтала «траву у дома» под ритмы жёсткого андеграунда, предыдущие поколения отдыхали, разливали водку и пили за молодых, искусство и сплочённый коллектив. А потом снова вступала гармонь, луна, струнные и хор. Удивительно гармоничное сочетание разных поколений, не мешающих друг другу веселиться, завораживало. Первый раз я увлёк Любу в гущу танцующих под «уван мери тикет», и потом мы практически не покидали поляну – Швиндлерман умело подливал масло в огонь. Водяной профессор так энергично закручивал твист, что было даже завидно. И под гармошку он тоже выделывал такие па из гопака, что оказался центровым танцором всей свадьбы. Не соврал мужик Конану: пил водку, веселился и веселил безостановочно. Люба танцевала грациозно. Её движения не были импульсивными, своим телом она останавливала ритм, и ритм, проходя через неё, становился более плавным. Она не лезла в центр круга, как делают многие женщины, при этом достаточно кривые, чтобы доказать свою значимость. Круг образовывался сам вокруг неё. Даже Водяной профессор оттанцовывал по дуге с её центром. Моё ЭГО распирало тщеславие: ведь это, может быть, моя женщина?! Её упругая задница только что была в моей руке? При очередной смене жанров мы с Любой взялись за руки и пошли к своему столу. Когда мы вышли из круга света, я снова запустил руку ей под платье, чтобы «проверить свой сомнительный баланс». Баланс по-прежнему оставался положительным. Я развернул Любу к себе, и мы начали жадно целоваться. В это время я задрал подол её платья, засунул обе руки под резинку трусиков и практически стащил их вниз, тиская и разводя её ягодицы.
– Давай их снимем совсем? – прошептал я ей на ухо, когда губы освободились.
