– Потом энтузиазм сострадания стал стихать, я плюнула на его дружков, оставила эту затею с перевоспитанием «народных масс», как они себя называли. Но скалку на всякий пожарный случай далеко не прятала. Такая мера предосторожности была не лишней… В трудное время нужно вместе держаться, а он…
– Зло предсказуемо, добро парадоксально, – усмехнулась Лера. – Твоей истории жизни на десять трагедий хватит.
– И не только трагедий, – подхихикнула Инна, не глядя на Лилю. И неожиданно развеселилась не в меру. – Наблюдаю апофеоз критической неудачливости человека, который хочет больше, чем может. Десятки мединститутов не в силах переломить ситуацию, а ты занимала безнадежную оборону.
– Как один раз выпустила вожжи из своих рук, так больше и не удалось мне наставить его на путь истинный. Жил на самоуничтожение. Его неумолимо тянуло выскочить из налаженной стези. В семье он чувствовал себя загнанным в ловушку. Тот еще типчик. Все рвался к свободе, а сам не знал, что с нею делать. Нет, вы мне скажите, чего ему недоставало? Лучше перебиваться с хлеба на воду, но с дружками? Ума не приложу, ведь себе же во вред. Упорствовал и не мог ничего вразумительного ответить. У каждого свои фетиши… Наверное, таким не надо жениться. Не могла я позволить себе надеяться на его порядочность и верное плечо. Сама пахала. Мужчины сначала поют нам серенады о нашей хрупкости, а потом грузят нас на максимум.
Может, и правда алкоголизм – болезнь и мне грех на него было обижаться? Но ведь надо было лечиться. Вот где пригодилось бы несокрушимое честолюбие, которое, вопреки всем очевидностям, я со всем своим простодушием предполагала в нем. Жизнь опровергла мои фантастические надежды. Не вырвался он на простор жизни, так и обретался в ее предбаннике. Собственно, я уже была готова к худшему. Научилась распознавать и учитывать жизненные обстоятельства, мелочи не принимать близко к сердцу… и все равно утирала слезы бессильного унижения. Казалось, смиряя самолюбие, стерпелась с судьбой. Но жалость тоже иссякает.
– Сама приручила, а теперь стонешь. – Инна метнула на Лилю сочувственный взгляд. – Я бы такого в один миг притормозила, не позволила бы привередничать и права качать, быстро бы дожала.
– А Дима, надо заметить, – никчемный и несуразный – не испытывал никакой неловкости. Откровенно, бесцеремонно говорил о своих неуспехах «на поле брани», устраивал тупые демарши. Я высмеивала его, а он не стеснялся, не конфузился, будто все в порядке вещей. Поражалась его бесстыдству. Меня плющило, дико коробило от омерзения. Сколько разных передряг было! Нахлебалась я с ним по самую макушку. Что толку от него такого чего-то требовать… Как я устала от всех этих несоответствий и несовпадений!
– Люди далеко не всегда поступают логично, на то они и люди, – покровительственно сказала Инна.
– Но хотя бы справедливо.
– Чего захотела!
«С Инной надо быть постоянно настороже. Говорит беспечно, а на самом деле, небось, злорадствует. Нельзя ей потворствовать. Только и ждет, чтобы на чем-то подловить», – усомнилась в ее доброжелательности Аня.
«Не сказать, что Дмитрий – удачное Лилино приобретение, – подумала Эмма. – Но пьющий муж, наверное, лучше, чем гулящий».
– Знаешь, сначала я стоически принимала муки. А он все глубже падал на дно житейского колодца. Во всю ширь развивал скандальную безудержность. С пьяну то катавасию затеет, то кипеж поднимет, хоть святых выноси, то свару с соседями, не приведи господи. Орет точно иерихонская труба. А я только молила: «На два тона ниже, ночь ведь!» Какое уж тут доказывать, что очаг – святое место.
– Ну, это уже ни в какие ворота не лезет, – возмутилась Аня. – Зачем он так?
– Чтобы жизнь Лиле малиной не казалась, – не без удовольствия ответила Инна.
– Потом поняла, что ни лбом, ни любовью его бездушие не протаранить, что его заверения и пьяные слезы – непременный атрибут любого алкаша, и ушла в глухую защиту. Мне его надо было пришпилить к своей юбке и водить за собой, как наседка цыпленка? Осточертели мне его выставляемые напоказ слабости. Ему надо было искать опору в самом себе, а он на меня надеялся. И вдруг мне стало смертельно противно… А как-то навел марафет и предстал передо мной как лист перед травой при полном параде. И вдруг на колени бух… этаким вот «макаром» каяться пришел, долговязый черт. Совсем «сошел с рельс». Ей богу. Ничуточки не вру.
А я думала: дудки тебе, не шестерка. Может, ты и чувствительный, да только не сердечный. Шифруешься под хорошего. Вино сначала размывает контуры совести, а потом и вовсе ее уничтожает… Не пой мне Лазаря. Хоть об стену головой колотись, не поверю, разгильдяй чертов… А он орал не своим голосом, мол, за жизнь не держусь, уйду, и концы в воду. Пугал. Попала я в переплет… Зачем обманывала себя да еще мучилась вопросом, как вдохнуть жизнь в нашу остывающую любовь? К нулю низвел наши чувства. Волна его слабостей и комплексов ее слизнула, одно душевное смятение внутри меня оставила. Тут и поняла, что надо жить не только не обижая, но и не обижаясь. Иначе пропаду, погибну и его не спасу.
