– Ой, вряд ли… Ты слепо верила и позволяла срывать на себе злость. Я это тоже проходила, – вздохнула Лиля.
– Будешь смеяться, но поначалу я наивно полагала, что сумею с нею наладить контакт, что с годами свекровь оценит мое старание, терпение и все между нами уладится.
– Иногда надежда – зло. Она продляет мучения, – грустно усмехнулась Лиля.
– Я быстро расходилась со своими мужьями по той простой причине, что не хотела позволять им долго издеваться над собой. А ты пробовала переманить свекровь на свою сторону? Не льсти себе. Они же все в сговоре, – фыркнула Инна. – Небось, и сейчас сидит у себя твоя свекровушка в кухне и с удовольствием намечает в уме узор очередной тайной интриги. Плетет свои козни и радуется. Ждет-пождет, когда выложит их своему сыночку, чтобы лишний раз тебе нагадить… А ты верила, надеялась… Вот и снимала плоды своей доморощенной стратегии, каждый раз открывая ящик Пандоры, в который Зевс заточил все людские беды и напасти. Наверное, эта безмятежная близорукость длилась достаточно долго, если учесть твой пластилиновый характер.
– Люди, как правило, хотят доминировать, а не помогать другим подняться до своего уровня, – сказала Лера.
– К сожалению, те, кто нам дороги, не всегда любят друг друга, и, строя взаимоотношения в семье, это приходится учитывать, – добавила Алла.
– Но это на работе. Дома всё должно быть иначе: добрее, честнее, проще, – горестно возразила Эмма.
– Это кристально чистый идеализм, если не сказать жестче. Хотя, если вмешается счастливый случай, если повезет… Каждый ребенок, читая сказки, представляет себя победителем злых сил, но, становясь взрослым, не всякий оказывается способным на подвиг в нашей грубой, циничной жизни, – усмехнулась Лера и неопределенно пожала плечами.
– Помню, с ног сбилась в поисках лекарства, которое заказала свекровь. И в нашем городе все аптеки обежала, и к своим родственникам писала. Пока не отыскала, не успокоилась… Ценила? Куда там!.. Теперь вот свекровь до внуков нагло добирается, не просит, требует от них любви и внимания. Все уши им прожужжала настырными телефонными звонками. Понятиями чувства меры и такта ее сознание не оперирует. Культура – это прежде всего самоограничение.
– Молодец, хорошо тетка устроилась! Умеет всех выстраивать по ранжиру с учетом и соблюдением только собственного понятия иерархии, – рассмеялась Инна. – Она еще жива?
– Девяносто лет, а ее «об камень не расшибешь», – хмуро пошутила Эмма.
– Ну и поговорка. Я поражена, – удивилась Аня.
– Из деревенских «собраний сочинений» почерпнула, – усмехнулась Эмма.
– Грубовато звучит.
– Заслужила.
– И это освобождает тебя от соблюдения почтительности к старухе?.. Ну, если ты так считаешь и настаиваешь…
У Ани почему-то не повернулся язык упрекнуть Эмму в грубости.
– Все годы замужества моя душа была похожа на улитку, потерявшую свою раковину, свой домик. Устала… Я всегда хотела быть безупречной, создать идеальную семью, свой собственный прекрасный мир. И вот… позволяла собой помыкать, мирилась с унижением.
Взгляд Эммы стал бесстрастным, холодным, отрешенным, не выдающим, какие мысли и чувства таит ее душа, омраченным сознанием своего бессилия.
«Эмма устраивает бурю в стакане воды. Она умная, сильная, но отсутствие добродушия приводит ее к проявлению нетерпимости к людским слабостям», – недослушав подругу, решила Жанна.
– Свекровь мне жизнь портила, будто кислотой душу разъедала, со свету сживала в свое удовольствие. Разрушая мою судьбу, она испытывала непонятное мне сладострастие… Что ею руководило? Ощущение собственного всевластия в семье?.. Не было у меня сил, опыта и желания с ней бороться. Чувствовала себя как в детстве, когда не хватало рук, чтобы удержаться, не сорваться с дерева...
– Незавидное положение, – протянула Аня.
Лиля кивнула в знак согласия.
– Такое случается, когда мы к себе более требовательны, чем к остальным, – заметила Лера.
– Если уж быть до конца честной, она с первого дня взяла в свои руки бразды правления нашей семьей и благодаря сыну получила надо мной почти неограниченную власть. Статус единственной и любимой позволял ей с полной безнаказанностью издеваться надо мной. С тех пор, как мы переехали к ней жить, муж не говорил со мной без дерзости, без насмешки. Мне хотелось помощи, утешения. Зачем еще нужен муж? А он… он использовал мою любовь против меня же самой. Он обижал меня, а я была слишком гордая, чтобы дать ему это понять. И при этом меня сковывала какая-то непостижимая апатия…
Надоело прогибаться под нее. Не прощу ей своей загубленной личной жизни. Это она направляла своего сына вести разгульный образ жизни. Сколько подлости было в этой паршивой семейке. Каждый любил только себя, каждый жалил ближнего, как умел. За что ненавидели меня? Зачем они делали мне больно? Какой в этом смысл? А я старалась их объединить… Только для некоторых лучше свои злые, чем самые добрые, но чужие. Особого благочестия ждать от них не приходилось. Не выстоять мне было против них. И я вынуждена была «сложить оружие».
