– Силы зла в этой семейке властвовали безраздельно! – патетически произнесла Инна. – Они обычные люди от пят до макушки, только гаденькие. Люди, как и собаки, чувствуют неуверенность или страх и быстрее с радостной злостью набрасываются на того, кто их боится, – добавила она и рассмеялась громко, отрывисто и невесело.
– Целый год я отказывалась выходить «на ринг», только слушала. Пытаясь вникнуть, я терпеливо ждала, когда они выдохнутся и прекратят ругаться. Только предлогов для ссор им не надо было долго искать. Они могли раздуть любой едва приметный очаг раздора. На это у них фантазии всегда хватало. И родственников у них была тьма-тьмущая. Они как конденсаторы накапливали раздражение, а потом разряжались. Причем каждый слушал сам себя. А почему бы сразу не разобраться в мелких недоразумениях, чтобы не допускать ссор? После подобных многочасовых бдений я часто погружалась в трясину недоумения и отчаяния. Они как-то ругались, а я удивленно спросила их: «Жизнь кратковременна и бесценна. Зачем ее так бездарно тратить?» Так они в ответ ухмыльнулись мне пренебрежительно, холодно и жутко. Будто я, а не они со сдвигом по фазе. И мужу сказала: «Чтобы быть услышанным, надо говорить тихо». Преподавателя по математическому анализу вспомнила. Бывало, когда студенты не в меру расшумятся, он начинал говорить все тише и тише, тогда отличники сами наводили порядок.
Невмочь мне было спорить с родней Федора. Я не в силах была распутать клубок их взаимоотношений. У меня было такое чувство, что я вообще ничего не понимаю в их жизни. Все было так запутано, закручено и так абсурдно. Я увязала в их ругани как в зловонном болоте… Угораздило же мне попасть в эту странную семейку, в которой никто никого не любит!
– На что посягнула! На святое – на их уклад! – засмеялась Инна. – Вот и получала суровые нахлобучки. Не ко двору пришлась.
– Таким любая не ко двору, – рассердилась Эмма.
– Думала, преподаешь им урок честности и тактичности? Ты свой ум использовала в институте, на воспитание детей, а твоя свекровь свой нереализованный – она же не работала? – тратила на интриги, унижение, на издевательство над тобой… Ей посочувствовать надо. Что было в ее жизни интересного? Только сплетни. Вот она и полировала свое искусство. Ей доставляло удовольствие сознавать, что она, необразованная, верховодит в твоей семье. Ты была прекрасной мишенью для нападок: мягкая, воспитанная, добрая. Твоя порядочность для нее – пустой звук. Ты не осмеливалась ей возражать и по первому зову мчалась к ней, высунув язык. Как же! «Разве можно перечить женщине много старше себя!» Конечно, ты стремилась угодить, ты хотела как лучше. А она колко выговаривала тебе за малейший пустяк, унижала, ранила. И ты сникала. Моя знакомая послала матом пьяную родню своего благоверного и тем сразу навела порядок в своей семье. Но ты же так не сможешь.
Твоя свекровь не знала постулатов, на которых ты воспитывалась: «насколько индивид может ограничивать себя, соблюдать условности, настолько он и человек». Она не понимала, что «…ум отчасти состоит и в том, чтобы уметь вовремя остановиться, скомпенсировать безнадежность ситуации иронией, снять страшную усталость, озлобленность или истерику смехом; знать меру дотошности, не позволять перехлестов…» – криво усмехнувшись, закончила «речь» Лиля.
Она вдруг вспомнила из своего детдомовского детства кодекс «Строителя коммунизма», висевший на стене у изголовья ее койки, сыгравший не последнюю роль в ее воспитании, и выдержки из великих философов, которые она и ее подружки старательно выписывали из книг и при каждом удобном случае применяли в разговорах с мальчишками, шокируя их заумностью и напыщенностью фраз, и улыбнулась.
– В детстве казалось, что самое страшное в жизни – это если кто-то обо мне подумает плохо. А в замужестве я каждый день ужасалась себе, но терпела недоверие и оговоры, наглухо зашториваясь от них своими обидами и презрением.
– Твоя свекровь, наверное, отродясь не знавала, что такое добро. В борьбе за существование не до этикета. Там не раскланиваются, не расшаркиваются. В таких семьях чаще всего воспитываются эгоисты, – сказала Лиля, как бы оправдывая жестокосердие подруги.
– Не скажи! Напротив, те, кого слишком любили и баловали, не понимают чужой боли, – возразила ей Лера.
Эмма рассеянно взглянула в ее сторону и продолжила:
