В душе Влад ощущал нестерпимый укор совести, осознавая, что Адам был для него куда ближе и роднее, нежели отец, вот потому и горевал он о безвозвратной потере. Достав из тумбочки большой семейный альбом, Владислав с упоением и любовью принялся разглядывать черно-белые фотографии: начало двадцатого века, времена войны и последующие сороковые-пятидесятые годы. Все лица родных - такие молодые, счастливые, душевно прекрасные, одухотворенные. Ах, как же сильно он скучает по ним! А вот грозная бабушка Леокадия Котула - единственная любившая его больше остальных. А на другой фотографии дядя Адам с супругой Марией - после их свадьбы, дядя красивый, гордый, черноглазый, смуглый брюнет - истинный армянин. Владислав вспомнил, как Адам брал его на руки, угощал чем-нибудь сладким, а потом рассказывал интересную историю -и всегда на армянском языке, что так не нравилось Станиславу. Дядя понимал, внимал его душу больше, нежели отец, может статься, потому отныне он испытывает муки потери по родному человеку?
Дядя, дядя, зачем же ты так рано ушел? - вздыхал Влад, из последних сил борясь с тугим комом рыданий. - Об одном прошу, если ты слышишь мой голос в вышине: прости, что я не оказался рядом в твой последний час, прости и за то, что бросил все и уехал вот так просто. Ты делал для меня много больше, нежели я заслуживал. Прости меня, прости.
Две капли беззвучно упали на фотографию и в них отражался блеклый свет. Влад прижал эту фотографию к груди, желая хотя бы так стать ближе к родному человеку. И вдруг необычайно удивительная теплота окутала его пеленой, словно незримая благодать наполнила душу. Он осмотрелся, не заметив никого и ничего, но осознал - он не один, что кто-то присутствует рядом с ним: светлый, далеко-надежный.
Дядя, ты здесь? - воскликнул Владислав, встав с места, глазами обегая комнату. - Пошли мне знак, что ты рядом. Ты прощаешь меня?
Штора слегка колыхнулась, хотя все окна и двери были надежно закрыты. Страха перед призраком не было, с детства он умел общаться с ними - не во сне, наяву. Слезы все еще текли по щекам, а невидимый, но ощутимый свет растворялся в лучах утреннего солнца, оставляя за собой теплый шлейф. Протянув руки, как бы желая остановить, ухватить кого-то, Влад воскликнул:
Дядя, не уходи, не покидай меня! - но ответа не последовало, все стало как и прежде: тихо, тепло и одиноко.
В отчаянии он решил покинуть на время дом, уйти без особой надобности - просто побродить по улицам, забыться на время, раствориться в многолюдной толпе.
У каждого человека, где бы он ни жил, есть одно или несколько любимых мест, где он проводит время. Такое место может быть либо памятью о близких событиях, либо наводящее о грустно-приятной ностальгии или же хранившее какие-либо ассоциации. В Кракове был парк с длинными тенистыми аллеями - сакральное место его свиданий с Яниной, память о которой хранил в тайниках своего сердца. Теперь ее давно уже нет, как и тех следов, оставленных ею на прошлогодней листве. В лондонском парке Владислав пытался по крупицам словно мозаику собрать далекие воспоминания в единую картину, да только парк не тот и аллея не та. А ныне к старой ране прибавилась новая: болезненная, кровоточащая. Дядя Адам был не только его родственником, но и другом; не нужно было искать ни ассоциации с ним, ни следов: вся память о нем являлась картиной целостной, понятной, оттого и грустной. Кто отныне разделит с ним мечты, надежды и планы? Вся его жизнь одни потери, одни могилы - и уходили лишь те, кто всем сердцем верил в него, поддерживал на тернистом пути. С каждым годом чувствуя эту незримую страшную пустоту вокруг себя, Владислав с тревогой ждал, когда потеряет последнюю нить, связывающую его с небом и землей: отец, мать - единственные. кто остался во всем мире, остальное лишь мираж.
Рыдая в душе, Влад не заметил, как ноги сами привели его к собору святого Павла. Он вошел в зал, сотворил крестное знамя и долго молился - не за себя, за упокой родных душ.
Помяни, Господи Боже наш, в вере и надежде вечной усопших рабов Твоих: Жозефа, Адама, Вильгельмину, Франциска, Леокадию, Янину, и как Благой и человеколюбец, прощающий грехи и беззакония, отпусти все грехи их вольные и невольные, избавь их от мук и огня геенского, и даруй им Царство Божие. Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь.
В соборе никого не было. Яркий свет косыми лучами освещал алтарь и Распятие. И стало вдруг легко, спокойно на душе, что ему не хотелось вновь окунаться в холодный серый привычный мир, оказаться лицом к лицу с человеческим невежеством и беззаконием, но страх перед истинной волей, который он всегда носил в душе, давил сильнее прежнего и он боялся не справиться с новыми трудными испытаниями, а посему решил пройти до конца определенный свыше путь.