— Человек долго не знает своего тайного имени, он только чувствует, что имя, которое он называет всем, не есть подлинное. Тайное свое имя он узнает вдруг когда-нибудь, чаще перед смертью… Вот у соседа нашего справа, — увлеклась бабушка, и, казалось, то, о чем она никогда не говорила, и было ее тайным, подлинным разговором, как имя, — ну, тот, кто перекрасил позавчера свои ворота, его имя Пулат[6], и все думают, что он должен быть крепким, мужественным — так, во всяком случае, желали его родители, когда давали ему имя, — а он выглянет на улицу и, если пробежит мимо собака, три дня болеет от страха, забавный старик, — засмеялась бабушка, а потом умолкла, утомившись от собственного смеха, ибо смеялась она уже так редко. Все, что она пережила, старость собрала в ней и сдавила горечью ее душу. — Ну, пора убирать со стола, ужин бедняка растянулся у нас в пиршество богатого…
Взрослые уже встали из-за стола и занялись приготовлением ко сну, ибо ужин сегодня действительно затянулся. Брат лежал рядом с Душаном на коврике, таком старом и стертом, без ворсинок, и было слышно, как стучит он задумчиво ногой о землю. Рассказ бабушки все волновал его и не давал покоя, и он не знал, с кем поговорить, думал: с Душаном скучно, он все равно ничего не понял.
— Скажи, а как имя мамы? — шепнул Душан, и Амон тут же пододвинулся к нему и жарко задышал ему в лицо. И они зашептали, глядя друг другу в глаза, словно в спокойствии другого искали себе утешения и мужества, ибо чувствовали, что пробираются к еще одной тайне, а какова она, эта тайна, когда раскроется, жуткая или забавная, было для них тревожной загадкой.
И вправду, оба они не знали до сих пор, как зовут их родителей. Отец, когда обращался за чем-то к матери, окликал ее: «Мать Амона…» — и ни разу не назвал ее по имени, так же говорила с ним мать, храня в ответ и его имя в тайне, и даже когда говорила с бабушкой об отце, то непременно: «Отец Амона», «Об этом надо посоветоваться с отцом Амона» или «Подождем, когда придет отец Амона…». Говорили так, будто у них и вовсе не было имен и, если бы не родился Амон, они бы уже никак не называли друг друга, старались бы не говорить между собой, боясь, что вдруг назовут кого-нибудь по имени и нарушат ужасную тайну всей своей жизни.
Душан вначале не думал об этом, но потом понял, что это вовсе не значит, что они больше любят Амона, просто у родителей принято называть друг друга по имени первенца, а его, младшего, они любят особой любовью.
Когда он слышал, что имя Амона присутствует во всем — в ласке родителей, в их порицании друг друга, в их зове и ожидании, — он стал ревновать всех к брату и недолюбливать его, и так до сегодняшнего вечера, когда они сообща решили разгадать тайну родителей и пока он не понял, что имя Амона связывает родителей между собой не особой расположенностью к первенцу, а чем-то иным, скорее не радостным, а печальным.
Не прячут ли они так свои имена, боясь, что тот, кто еще не родился на свет в их собственном доме или в доме соседей, возьмет их имя себе, а им, безымянным, не знающим своего настоящего, тайного имени, придется уйти насовсем в другой мир, где живут люди с украденными именами или те, кто по доброте душевной сами отдали добровольно свое имя родившемуся?
Так думали дети во дворе, перешептываясь и замолкая всякий раз, едва кто-нибудь из взрослых проходил мимо, и еще они не понимали, отчего тогда их имена произносят вслух так часто и во всеуслышанье, ведь их тоже могут украсть и присвоить своим любимцам? Да, ведь бабушка сказала, что настоящие имена в глубокой тайне, а эти — Амон, Душан — так, для обмана, и чем чаще себя называешь другим, тем сильнее удаляешь от чужих те, настоящие имена, которые сами они узнают когда-нибудь, если очень полюбят и захотят подарить своим любимцам перед смертью.
Выходит, что и все другие вокруг, на улице, называют не свои подлинные имена, а ложные, и между всеми людьми идет некий негласный обман, сговор, как между взрослыми и двором, и кустом олеандра, что прикрыл своими цветами дедушкину кровать.
Значит, и ему надо вступить в эту игру, ведь, когда все заняты большой игрой, а один в стороне и только наблюдает, это так подозрительно и неуместно, так неестественно, что все невольно обратят на него внимание и сделают вид, что только у него одного ложное имя, а все остальные называют свои подлинные, тогда все и попытаются выкрасть его тайное имя, которого пока он и сам не знает. Эта мысль так взволновала его, что он решил отныне говорить безудержно и везде, где можно, выкрикивать свое имя, чтобы обмануть как можно больше людей. И вот это-то и помогло ему наконец избавиться от робости и страха, и он почувствовал, как слова сами, легкие и освобожденные, так и просятся быть названными и высказанными.
