Каждую весну, когда кадку выносили из комнаты, где цветы зимовали, во двор, отец подрезал нижние сухие ветки, уже забывшие свои воспоминания, и приносил Душану, чтобы он разглядывал их и нюхал. Казалось Душану, что и олеандр много знает, все слышит и запоминает и что куст, как и люлька, если не оказывать ему знаков внимания и любви, тоже может выдать взрослым его нехорошие мысли — все, что появилось в этом доме до него, имело между собой тайный сговор, очень давний и прочный, все следили за ним, чтобы был он добрый, и стоило ему хотя бы в мыслях сделаться ненадолго злым, как все вокруг передавало друг другу эти его мысли, чтобы осудить. Вот поэтому-то, когда отец приносил ему срезанные ветки олеандра, он смотрел на куст за окном и делал вид, что его вынуждают играть этими ветками, сам он ни в чем не виноват, а раз между олеандром и отцом есть сговор и куст разрешил себя срезать, то он здесь ни при чем и даже не догадывается о существовании сговора, ибо казалось, что стоит ему дать понять, что он знает об их тайне, как будет наказан.
И, когда он сидел на кровати вечером и голова его тяжелела от запахов распустившегося олеандра, было ему дурно от тоскливого, старческого запаха цветов, которые почему-то вечером в прохладу одурманивали особенно сильно, он молчал и терпел, стараясь ничем не выдать своего неудовольствия.
С двором у взрослых тоже был какой-то сговор. Днем, в жару, двор, наверное, не разрешал им выходить из комнат, а если и позволял, то лишь на короткое время, чтобы взрослые пробегали быстро к воротам на улицу или же на кухню, двор, видно, потешался над чем-то, поэтому, когда бабушка выходила из комнаты для гостей и бежала в комнату, где Душан спал, она всегда закрывала ладонью или веером глаза, чтобы не видеть, как двор хмурится.
Окруженный с четырех сторон высокими стенами, глухими, без окон на улицу, двор стоял весь день, наполненный густой жарой, молчаливый, ибо редкий звук с улицы мог полететь так быстро, чтобы преодолеть стены, спуститься вовнутрь двора и затеряться в листве.
Два воробья, один весь черный, ленивый, почти никогда не прыгающий, как второй, с желтым пятном на боку, да чья-то длинная худая кошка с рассеченным правым ухом, всегда хмурая и осторожная, — вот, пожалуй, все, кому двор разрешал прогуливаться днем по палисаднику и заглядывать в окна. И больше никто днем не смел появляться во дворе, да никто и не осмеливался; стоит какой-нибудь уличной вороне, утомившейся от зноя, попытаться сесть на крышу, как казалось ему, что зашумит недовольно олеандр, нашептывая донос двору, и двор, проснувшись от дремы, дохнет на ворону ветром, у птицы мигом распустятся перья, и ее унесет куда-то.
Вечером, когда все выносилось во двор — коврик, одеяла, чайник, столик для ужина, — с двором, видно, начинался другой сговор: двор был теперь деликатным, простодушным, заботливым и разрешал отдыхать в своем лоне до глубокой ночи, а отцу и брату до самого рассвета — они спали во дворе. Тогда все расхваливали двор, а он, освещенный с четырех сторон фонарями, блаженствовал и смущенно молчал.
— Какое счастье — двор, — говорила бабушка, самая искусная льстица, — если бы я не боялась ящериц, я бы спала тут в прохладе…
Одна и та же ящерица, желтая, с черными пятнами от головы до хвоста и ровной белой линией на спине, вылезала вечером из трещины на стене и пробиралась под фонарь и застывала там, глядя на мошкару — твердый мохнатый клубок, что летал вокруг света, никогда не рассыпаясь.
Воробьи спрятались, и двор разрешал охотиться теперь ящерице.
Правда, часто возвращался во двор и тот дневной кот, чтобы обнюхать кувшин с маслом на кухне, потрогать лапами обглоданные кости в ведре, а потом брезгливо отряхнуться, посмотреть из темноты на мальчика, спрятав куда-то все тело и выставив вперед только два красных глаза, но отец, едва кот появлялся, вскакивал и размахивал руками, прогоняя его, а потом снова садился на коврик и оглядывал двор, как бы желая узнать, доволен ли двор своим неусыпным сторожем. И позволит ли он остаться здесь на ночь отцу, а на рассвете схватить в охапку одеяло и подушку и бежать в комнату досыпать, чтобы двор не осудил его за злоупотребление гостеприимством.
Между взрослыми и двором действительно был какой-то сговор, ибо стоило как-то отцу проспать до первых лучей солнца, как встал он потом с опухшими щеками, совсем чужой человек, больной и тихий.
— Это отца теленок облизал, — объясняла ему бабушка, и он знал, что теленком она называет большого жука с коричневой спиной и плоским, как язык, рогом, прогуливающегося с рассвета по двору.
Да, конечно же, двор наказал отца и бросил к нему в постель теленка за то, что тот проспал и нарушил договор.
Он чувствовал себя чужим и беззащитным во дворе, все остальные как-то сумели договориться жить мирно, а его двор не любит, ибо не знает он, как с двором найти общий язык; и не потому ли ему запрещали до сих пор ходить самому по двору и, чтобы двор не злился на него, люльку его закрывали занавеской, а комнату шторами.
