Холм раскололся, выпуская белого быка. Был он могуч, широкогруд и ничем не уступал Вспоровшему Небеса, которым так гордился хвастун-Хюмир. Важно ступал бык, давил гальку трехпалыми копытами. Не рога нес — серп месяца новорожденного, яркий и острый.
— Сестрица, неужели ты думаешь, что это меня остановит? — Брунмиги глядел на быка снизу вверх, но страха, столь привычного прежде, не ощущал. Топчется чудище, трясет головой, ушами ветер ловит.
На спине его широкой, что стол, дети сидят. Трое… беда-беда, тех двоих жалко, да разве ж Брунмиги виновен? Он предлагал дельце миром решить.
— Эй, — тролль подвинулся к быку, спуская с руки петли поводка. — Ты. Слезай.
Мальчишка — когда только перемениться успел? — покачал головой и поднял руку с копьем. Неужто то самое? Целит, смотрит, готовое слететь с хозяйской ладони.
— Не поможет! — Брунмиги все ж попятился и пригнулся, пусть уж поперед копьеца драугр станет. Ему-то и Гадюка Боя не страшна.
А мальчишка хорош, хорош… в отца пошел. Но о том лучше не думать.
— Прочь, — сказал Джек и шлепнул быка по холке.
Тяжкой рысью пошел зверь на Брунмиги, на драугра. Раскрылись ноздри, запах мертвечий вдыхая, и заревел бык громко, едва ли не громче Хеймдаллева рога.
— Ату его! — только и выкрикнул Брунмиги, за валун откатываясь, а сам прижался к земле, что дрожала, готовясь исторгнуть целое стадо. — Хвати его!
Ударил драугр, вцепился когтями в бок бычиный, да соскользнул, отколов кусок. Мрамор раскрошился в синюшных пальцах, а бык, заревев громче прежнего, понесся прочь. Он летел быстрый, как Улль, и трещала твердь, а поверженный драугр вертелся на месте, нюхал воздух.
— Не уйдешь! — крикнул Брунмиги, и ему ответили:
— Джек уйдет. Бьорн так думает.
И Брунмиги вновь пришлось пятиться: на вершине стоял усебьорн холма, и медвежья, отцовская шкура уже врастала в плечи, давая силу.
— Бьорн зовет маленького братца в дом. Бьорн даст ему хлеба и рыбы. Бьорн возьмет его ловить косатку. И накормит сырой печенью. Маленький братец вырастет большим. Сильным. Маленькому братцу незачем водить драугра. Драугр вырастет и съест братца. Бьорна это печалит.
Он не спешил перекидываться, держался на самом краю, сохраняя человечий облик.
— Нет, — ответил Брунмиги. — Бьорн пусть не мешает. И Бьорн останется жить.
Драугр вертелся. Он то падал на след, то выворачивался змеей, пялился мертво в оборотня, точно решить не мог, которая из целей важнее.
— Бьорн не боится смерти, маленький братец. Бьорну плохо, что маленький братец не понимает.
— Чего?
— Страх — убивает.
Он сделал шаг и стал медведем.
— Как знаешь, — Брунмиги тихо сказал: — Убей его.
Драугр не сдвинулся с места, он вытянулся, прижав руки к телу, и поднялся на цыпочки. Задранная голова почти касалась затылком плеч, а платочек съехал с синюшной шеи, обнажив кривой шрам. Белые нитки выделялись на нем, как черви на гнилом мясе.
Бьорн приближался. Он двигался медленно, всем телом перетекая с лапы на лапу. И хоть был ниже, легче недавнего быка, но гляделся опасней. Из полуоткрытой пасти текла слюна, оседая на шерсти блестящими нитями. Отвисшая губа подрагивала, и виден был розовый, свернувшийся улиткой язык.
Заломит. Как есть заломит. Драугр молодой… не в полной силе. А усебьерн — матерый.
Но ослабелый. Конечно, столько-то зим внизу просидеть?
На всякий случай Брунмиги отполз в стороночку. Он держался валуна, жалея лишь, что не способен забраться на его вершину.
Широкая медвежья лапа почти коснулась пиджака. Драугр отпрянул и остановился в полушаге. Как и прежде, он был недвижим, лишь губы подрагивали, точно мертвец едва-едва сдерживал смех.
— М-м-ма… — сказал он. — М-м-маррр… Маркетинг. Вирусный маркетинг является одним из самых эффективных средств рекламы.
Голова дернулась и перекатилась на левое плечо. Правое же пошло вниз, повиснув на растянутых связках.
— Больно… больно… больно… — драугр повторял слова быстро, сухим, деловитым тоном. — Пожалей.
В реве усебьерна не было и тени жалости.
Драугр вздохнул и рухнул наземь. Сжавшись в комок, он подкатил к медведю и вцепился в шкуру. Замелькали руки, заклубилась шерсть.
— Так его, так… — Брунмиги прикусил губу, забиваясь в щель меж глыбинами.
Драугр скакал. Метался осой, жалил, драл, вырывая куски. Кровь лилась на камни, мешаясь с соленой водой.
Медведь ворочался, быстр, но не быстрей мертвеца. Силен, но бессилен. Злился. Клацал зубами, брызгал слюной, гнилью дышал. А драугр, хохоча мерзеньким детским голосочком, повторял, как заклинание:
— Больно… больно… больно…
Он остановился всего на мгновенье, которого хватило усебьорну-оборотню. Вскинвшись на дыбы, он обнял могучими лапами драугра и сдавил. Затрещали кости. Завизжал драугр, пытаясь вырваться из медвежих объятий.
Не выйдет.
Изорванная шкура роняла алые слезы. Но жернова мышц мололи сухую драуржью плоть.
И тот, отчаявшись вырваться, прильнул к мохнатой груди, обнял нежно. Впились пальцы в мех, пробили и толстый слой жира, и мышцы. Выдрали кости, как корни из земли, и снова в рану вошли.
Хрипел медведь. Спешил.
Не успевал.
