Хрустнул хребет драугра, вытянулись ноги, но руки прочно засели в кряжистой туше.
— Больно… Больно… Больно? — повторил драугр и резко рванул руку, вытягивая черный ком мяса: — Больно…
Он выронил стучащее сердце и стал спокойный, терпеливый, дожидаясь, когда умрет упрямый медведь. А тот не спешил. Стоял, глазами мутнея, держал драугра.
Сам виноватый! Сам! Не лез бы в чужие дела, так и пожил бы.
Поплыла шкура туманом, сползла на камни, готовя ложе. И колыбелью приняло оно человека.
Драугр с переломанной спиною тоже упал, пополз, упираясь локтями, дополз до сердца и вцепился. Рычал, рвал жесткое мясо, глотал жадно и оглядывался — не отберет ли Брунмиги.
Не отберет.
— Молодец, — Брунмиги выбрался из щели и бочком подошел к телу. В лицо заглянул, сам не зная, зачем. Улыбался Бьорн, на небо глядя, точно видел крылатые тени, что спешили по душу его.
Но какая душа у оборотня?
Никакой.
И крылатых не осталось. Нету больше смысла в славной смерти. Так чего ради помирать?
— Уходи, — Ульдра стала над погибшим. — Уходи!
Слезы стояли в лиловых глазах, но ни одна не пролилась. Руки сжимали костяной нож, но не затем, чтобы ударить.
— Уходи, — повторила Ульдра и, шагнув к драугру, протянула руку. — Отдай.
Он же, ошалелый от крови, зарычал.
— Уйди, сестрица. Не мешай. Он голоден. Мясо нужно.
— Не его.
Пальцами драугр заталкивал остатки сердца в рот, чавкал и всхлипывал, глядя на ульдру снизу вверх.
— Вернись в холм, сестрица, — сказал Брунмиги, подвигаясь ближе. — Вернись, и тогда… тогда с тобой ничего не случиться! Я заберу тебя наверх. Там солнце. Много солнца! Там трава зелена, если ты еще помнишь зелень! Там в полдень сосны плачут живицей, а ночью рокочут жабы. Там люди, забывшие, кто они есть. Смешные. Беспомощные. Думающие, что они владеют миром…
— Уходи.
— Они будут биться за каплю твоего молока, а Варг…
— Норны сказали Варгу слово. И будет так. А ты уходи.
— Или что? — Брунмиги ухватил поводок. Драугр, увлеченно облизывавший камни, будто и не заметил, что попался. — Ты тоже желаешь биться? Смотри, он не пожалеет…
Валун, за которым Брунмиги прятался, стал быком. И другой тоже, и третий… их становилось все больше — быков, коров, звездноглазых, круторогих. Сползались они к ульдре, смыкали широкие спины, выставляли рога, словно колья. Глядели.
Заворчал драугр, чуя, что уходит законная добыча, кинулся под самые копыта, да уперся в камень.
— Что ты творишь, сестрица?!
Молчание было ответом. Гасли очи лиловые, умирали коровы, уходили быки.
Иссякали силы хозяйки холма.
Еще одно чудо ушло из мира. А все почему? Мальчишка виноват! Мальчишка! Умер бы, как другие, тогда, глядишь, и не случилось бы беды.
— Эй ты, иди сюда, — Брунмиги плеснул из фляги. — На от, выпей.
Драугр осушил плошку одним глотком, потом свернулся калачиком, зажав руками обездвижные ноги, и замер.
— Больно, — пожаловался он. И закрыл глаза.
Уходили на приливе. Драугр хромал и ронял целые пласты синеватой, отмершей шкуры.
А на отливе волны протянули к Соленому зубу лодку, узкую и легкую. Правила ею женщина в красном траурном убранстве. Золотые перстни сверкали на пальцах ее. Золотое ожерелье лежало на груди. Золотой тяжестью схвачены были косы тугие.
Бережно несли дочери Эгира жеребенка моря. Из рук в руки передавали, пели колыбельную.
Слушал Бьорн висы и чудилось — спит. Крепко прижимает во сне кубок резной и меч из драконова стекла. Кутается по привычке в отцовскую шкуру, и снежные осы садятся на кожу, не жалят.
Ульдра подняла со дна лодки рог и, скинув крышку, выплеснула дикое пламя, зеленое, как трава.
Бык несся огромными скачками, вбивая в скалы клинья копыт. И скалы рушились, разваливались с треском и грохотом, выпуская клубы белесых снежинок. Они норовили прилипнуть к бычьей шкуре, но соскальзывали, оставаясь позади, как остался дом Ульвы и море.
Алекс держался. На широкой бычьей спине оказалось несложно усидеть. И места хватило всем.
— Девочку не потеряйте, — сказала Ульдра, перед тем, как вывести быка наверх. И еще на Алекса посмотрела так, с упреком, как Аллочка иногда смотрела на отца.
Алекс хотел ответить, что не собирается никого терять, но не успел.
Там, наверху, он только и увидел, что карлика в смешном наряде и синее существо, не то человека, не то обезьяну. Вид его был мерзок невыносимо, и Алекс схватился за молот. Мьёлльнир же сперва загудел, требуя изничтожить тварь. А потом вдруг стих, точно испугался.
Сокрушитель не знает страха, так ведь?
