— Это — первое. Второе. Держать оба наших крыла — удар будет нанесен по ним. Телами держать, жизнями своими держать! За это отвечает самый опытный воевода. Воевода Железян.
— Понял, — угрюмо сказал воевода Отдельной дружины. — Зубами вгрызусь.
— Добрыня поможет тебе, воевода. Он побьет коней, спешенным всадникам все равно с поля живыми не выбраться.
— Ясно, — сказал Добрыня.
И опять все помолчали.
— Подумаем, как поведет себя хан Китан, — продолжал Мономах. — По всей вероятности, он решит ударить через мост на реке Клянке, чтобы выйти нам в тыл. Тогда ты, Добрыня, подожжешь мост — он завален сухим хворостом. Но — жди моей команды.
— И это ясно, — улыбнулся Добрыня. — Неожиданный огонь пугает лошадей и отвлекает всадников.
— Наконец последнее и, надеюсь, решающее, — сказал Мономах. — Я сделаю все возможное, чтобы убить хана Китана. Нет, не в схватке один на один, потому что нельзя сегодня, в решающей битве, доверяться случайностям, а потому лишь, что имею на это моральное право. Хан Китан подло, из укрытия тяжело ранил стрелой моего старшего сына Мстислава. Его чудом спас знахарь Меслим, за что ему вечная благодарность. — Мономах опять замолчал. И все угрюмо молчали.
— Китан не выйдет на длину полета стрелы, — вздохнул Меслим.
— Мой лук из рогов тура, — усмехнулся Мономах. — Натянуть его вряд ли кто может, кроме меня, так что я достану его издалека. Как только Китан упадет с коня, князь Борис Тмутараканский со своими конниками должен будет, пока половцы не опомнились, домчаться до него и захватить знамя.
— Благодарю тебя, князь Мономах, — улыбнулся Тмутараканский князь Борис. — Я это сделаю.
— Потеря знамени в битве означает потерю чести, — сказал Мономах Меслиму, когда они вышли вдвоем на околицу Клянска.
— Потерю чести, — как-то уж очень задумчиво повторил Меслим. — И твоей тоже, мой князь.
— Я… — растерянно протянул Мономах. — Я не понял тебя, друг.
— Что означает убийство из-за угла для обычного человека? Подлость, о которой забудут уже через полгода. А что означает такое убийство для князя Мономаха? Подлость, которую никогда не простит тебе будущее Руси, знаменитый мой князь. Так не входи же в будущее с пятном вместо нимба.
— И что, по-твоему, мне делать, Меслим?
— Не убивать Китана издали стрелой, а вызвать его на честный поединок. Это — единственный выход.
— А если хан не примет вызова?
— На глазах у всего половецкого войска, под общим знаменем?
Мономах задумался. Потом сказал:
— И тогда в мою спину вонзится стрела…
— Ну, это невозможно, мой князь, — улыбнулся Меслим. — Тогда Китан лишится высокого звания Великого вождя объединенного половецкого войска.
Помолчали оба. И оба разом вздохнули.
— Его оружие — сабля, — сказал Мономах. — Она существенно легче меча.
— Ты, мой князь, богатырь, — напомнил Меслим. — Тетиву твоего лука не может натянуть никто, кроме тебя. Никто — ни на Святой Руси, ни в половецких становищах. И твой меч сверкает в лучах славы.
— Любое сражение непредсказуемо, друг мой, — помолчав, сказал Мономах. — Кто защитит моих детей и мою жену, если я паду в этой битве?
— Твоя слава, — твердо ответил Меслим. — Твоя слава переживет века.
— Это — утешение, — усмехнулся Мономах.
— Да, это самое благородное из утешений, мой князь, — твердо сказал Меслим.
— Рассуждаете?
Они оглянулись. Перед ними стоял Свирид.
— Мои разведчики первой линии доносят, что появились половцы.
— Много? — спросил Меслим.
— Тьмы тем.
— Сегодня, помнится, тридцать первое августа тысяча девяносто второго года, — сказал Мономах. — Запомним этот день. День спасения Святой Руси!..
Единый воевода всех вооруженных сил Руси был потрясен известием побратима. «Тьмы тем», — сказал начальник тайной разведки, а Свирид никогда не преувеличивал. Он всегда называл точную цифру, а это в данном случае означало десятки тысяч конников, вооруженных саблями и луками с достаточным запасом стрел. Никакие рвы не в состоянии удержать эту конную лавину. В лучшем случае — лишь наполнить рвы телами первой линии атакующих, по которым скачущие вослед промчатся далее. Он знал о твердости, даже жестокости хана Китана. Знал…
Что?.. Что сказать князьям и воеводам?.. Правду?.. Она может настолько потрясти их перед боем, что на сам бой уже не хватит духу… Не говорить?.. Но они скоро сами всё увидят. Увидят и растеряются. И выронят… Нет, не мечи — они утеряют способность управлять своими людьми.
Десятки тысяч всадников, несущихся бешеным галопом…
Значит, об этом сообщении разведки вообще говорить не следует. Ни слова единого. Надо говорить совсем о другом. О пути к победе. А первый шаг к победе — сразить хана Китана в личном поединке. Надо сказать об этом на общем совете…
Мономах запнулся в своих мыслях, точно мысли его столкнулись одна с другой. И единый воевода вслух вымолвил:
— Нет!
Убеждать каждого и только наедине. Без гомона, без споров и выкриков. Одного убедить куда легче, чем нескольких. Может, заартачится один Железян.
