Вспыхивает бешеной вспышкой пламя, под ногами опешивших зирклю, взлетая к солнцу, и сливаясь с его светом. Уложенные сено и ветки, высушенные до состояния хруста и политые жиром, уничтожают в ревущем пожаре лучников врага.
Взрывается фонтаном спрятанная в траве веревка, натягиваемая рывком взмыленных хатиров, срывая с места столбы, крепящие замаскированный настил, и бляхсы куклами валятся в ров. Сверху на них летят сети.
— Бей!!! — Хриплю я сорванным голосом.
— Бей!!! — Подхватывает рев. И все смешивается в круговороте общей драки.
В общую кучу влетает подоспевший к этому моменту второй ряд блох. Они, высоко взлетая и размахивая дубинами, камнями валяться на наших воинов, а мы пытаются их поймать в сети и обездвижить. Кровь, и зеленая слизь перемешались в одно жуткое скользкое месиво под ногами. Освященная пламенем костра, наша конница влетает в оставшихся, не попавших в пламя пожара, растерянных зирклю. Там тоже жуткий хрипящий водоворот из мечущихся орущих тел.
Вон безбашенный Рутыр, повторяет мой прием, катания на противнике. Как-то умудрившись зацепиться за его голову одной рукой, он второй с остервенением, матерясь во все горло, пытается вогнать скачущей блохе между крыльев кол. Вон Дын, безвольной куклой отлетает от удара дубины и падает в кипящий телами ров. Строг, упирается ногами и пытается удержать щитом, напирающего на него врага. А сзади Борюкс уже заносит для удара окровавленную руку. Все мелькает, то замирая тихим стоп-кадром, то взрываясь воплями ускоряется до ускоренной перемотки. Кругом смерть.
Командовать больше не имеет смысла. Победит тот, кто пересилит себя, и сможет выжать из своих жил и воли все что есть, без экономии. Я метаюсь на поле боя, с топором в одной руке и колом во второй. Где-то уклоняюсь от несущейся в голову дубины, где-то с хрустом втыкаю в подставившуюся спину деревянное, заточенное до состояния иголки оружие, а где-то с остервенением пытаюсь пробить неподдающийся хитин топором. Голова не работает, все на инстинктах. Рука еще не прошла, но боли не чувствую. Все отдано для победы. Осталось только выстоять до конца.
Я плюну в рожу, тому кто посмеет сказать, что мужчина не может плакать. Пусть этот умник переживет, то, что пережил я, пусть в одном бою потеряет столько друзей, а потом вякает, если посмеет. Я стоял над его умирающим телом, слушая последние слова, и ничего не мог ответить, ком в горе не то что сказать, но и дышать мешал, наглухо перекрывая воздух.
Мы победили. Последний враг пал от руки моего верного друга Рутыра. Этот славный воин поставил красивую жирную точку в войне. Оттолкнувшись от убитого им до этого бляхса, прямо в полете, вогнал кол в спину последнего врага, где и затих, повиснув, но не выпустив из рук оружия. Нет он быв жив, избит, изранен весь, но дышал, просто сил подняться уже небыло.
Недалеко сидел Строг над телом Гони. Великий охотник пал, приняв на себя удар дубины, предназначавшийся другу. Еще совсем недавно они были непримиримыми врагами, а сегодня прикрывали друг другу спины. Вождь баруци монотонно раскачивался, взявшись обеими, окровавленными руками за голову, и беззвучно выл.
Дына нигде небыло. Там у рва, где я последний раз его видел, ползал на коленях и хрипло выкрикивал его имя Бутсей. Даже в таком коленопреклонённом состоянии вождь болотников умудрялся хромать. Сильно ему досталось, вон вся голова в крови, а на боку разорвана кровавой раной кожа. Но он ползает, рискуя сорваться вниз и зовет, с надеждой рассматривая место возможной гибели друга.
У меня сил, чтобы встать тоже нет. В голове пустота, полное отупение. Сижу рядом с телом незнакомого парня с которым вместе убил валяющегося около моих ног бляхса. Этот, по сути своей, еще совсем мальчишка, бросился с топором в бессмысленную атаку на врага, отвлекая внимание на себя, чем дал мне возможность зайти тому за спину. Паренек погиб глупо, погиб от удара уже мертвого урода, нанесенного по инерции. Видимо просто сил не хватило отпрыгнуть в сторону.
Ларинии моей нет. Но у меня надежда в душе, что с ней все хорошо. Не может с ней ничего случится, просто потому, что не может никогда.
А потом принесли его со стрелой в груди. И положили рядом, сказав, что это его просьба. Какого-то неестественно маленького на вид, осунувшегося и смертельно бледного. Борюкс восемнадцатый, а это был именно он, застонал открыл глаза, и улыбнулся мне кровавой пеной на губах;
— Успел. — Прохрипел он могильным голосом. — Ты не представляешь, как я этому рад. Молчи. — Он остановил мою попытку его перебить, и накрыл мою руку холодной ладонью. — Я могу не успеть сказать все, что хочу. Береги мою внучку Кардир. Я отдаю ее судьбу в твои руки, и счастлив что у меня будет такой родственник. Но это мое личное. А теперь самое главное. Покорил ты мое сердце. Отвагой своей, мудростью и силой покорил, и не только мое. Все люди поселка боготворят тебя. Я не смогу сейчас подняться, можно конечно попросить воинов поднять, но тогда я умру раньше, чем сделаю то что задумал.
