Отдохнули немного. Габсурдин, за это время, с кусачего колобка шкуру снял, обещал подарок потом сделать, какой не сказал, только улыбнулся многозначительно. Затем сливовой древесиной перекусили, ничего так, кисленькая на вкус, не особо противная, хотя и чувствовал себя, в процессе, неким бабром переростком. Отдохнули немного и дальше пешком пошли. Что поделаешь, больно ногам конечно, но идти надо, да и транспортного средства в округе не наблюдалось, а времени мало совсем, мне жену искать, тут уж себя жалеть не получится.
К вечеру добрались до лагеря бывших габсурдировских фастиров. Страшное зрелище. В густых зарослях кустиков — переростков, распространяющих запахи смеси мяты с тухлым мясом, с грязно-синего цвета листьями в виде сердечек и вкраплением зеленых вьющихся змеями стеблей, нас встретили угрюмые, израненные люди. Худые, в изодранной одежде, с бледными голодными лицами, они окружили нас и встали на колени перед Габсурдином, конечно только те, кто мог стоять, потому, что многие лежали на земле раненными, не способными подняться. Их отстраненный мною о обязанности вождь, не долго оставался на ногах, и рухнул, в свою очередь, перед ними склонив голову:
— Я больше не Фаст вам, друзья мои, меня лишили титула и сделали это заслуженно. — Он что-то еще говорил и говорил, а не слышал.
Смотрел на стоящих на вокруг людей, вспоминал остальные случаи такого выражения рабства, преследующие меня на каждом шагу, и думал: «Откуда такой странный, унизительный ритуал у гордых и независимых жителей Борукса». Никак не вяжется у меня в голове, способный дать подзатыльник своему Фасту Дын, с его же склоненной, через мгновение, в покорности головой. Что-то было в их истории, такое, что внесло в традиции этого мира столь странные выражения покорности. Надо непременно попробовать все это поменять. Убрать из их сознания, эту рабское преклонение. Претит это моей натуре. Ненавижу.
Из раздумий меня вывело осторожное прикосновение к ноге. Взлохмаченный, незнакомый мужик с жутким синяком во все лицо и рваной раной на плече стоял передо мной, опять же на коленях, а вокруг застыли в ожидании остальные, устремив на меня встревоженные взгляды.
— Не лишай нас Фаста, Грост. Он достоин этого звания, мы не просто так отдали ему наши жизни. Все племя просит тебя об этом.
И снова, больше шестидесяти человек упали в позу раба, склонив головы.
— Встаньте. — Я поднял уткнувшегося мне в ноги лбом и замершего в унизительной позе просителя, взяв того за плечи. — Возможно я был неправ. Я уже мог убедится, что он не трус. Теперь вижу и вашу к нему преданность. Пусть будет, так. Я возвращаю титул. — Только прошу. Не падайте вы больше передо мной на колени, не нужно этого…
— А как же принести присягу? — Габсурдин выглядел растерянно, и периодически оглядывался назад, как бы ища поддержки, смотрел мне в глаза.
— Какую присягу? Ты вроде уже Фаст. Я же только, что вернул отобранное мной по недоразумению?
— Присягу тебе.
— Зачем?
— Мы хотим, чтобы ты стал нашим Гростом. Мы хотим объединить наше племя с твоим, и вернуть, в связи с потерей священного огня, утраченную связи с предками, в вашем костре, так, как ты сделал это раньше с остальными.
Вот как выразить цензурно чувство, которое я испытал в этот момент? Злость, страх, раздражение, разочарование, слитое в единое чувство. Я не знаю подходящего выражения, кроме как пресловутое упоминание про маму. Им и воспользовался. И только после эмоционального монолога, сопровождаемого интенсивным жестикулированием, я успокоился, и заговорил уверенно:
— Для того чтобы принести присягу, необязательно падать на колени и биться лбом о землю. Ведь ты клянёшься не лбом, а сердцем. Отдавая свою жизнь, ты не отдаешь свою совесть и свою честь. Не нужно унижать себя. Это не надо ни тебе ни мне. Я вообще не сторонник всех этих клятв, мне ничего от вас не надо. Но если судьба так уж распорядилась, и мне никуда от всего этого не убежать, то хотя бы ритуал присяги я изменю. Отныне, для дачи клятвы фастирства или гростства, достаточно будет склонить голову, падать на четыре кости запрещаю. Увижу, убью.
Да. Как говорила моя бабушка, царствие ей небесное: «Едут на том, кто позволяет на себе везти», мудрая была старушка, не зря она повторяла: «Размазня ты Володенька — внучек. Мякина бесхребетная», права была. Взвалил на себя я ношу, с которой понятия не имею что делать, и как нести. Вздохнул горько и принял у Габсурдина клятву жизни. Чему он дурак радуется? Непонятно.
Дорога назад, тяжелая, бесконечно длинная и долгая. Стоны раненых на самодельных носилках. Постаревшие и изможденные лица баб, со следами высохших дорожек слез из глаз, молчаливые дети, угрюмо бредущие, держащие за руку родителей. Вспышки боли в кровоточащих ранах прокушенных ног при каждом шаге. Путешествие по мукам.
