Лишь Клюни с Ансельмой частенько размышляли о партии в «живые шахматы» и о событиях, случившихся по ее завершении. Храня слово, данное Тарранту, они делали вид, будто ничего не знают ни самом Галене, ни о том, куда он подевался, но для них оказалось чрезвычайно тяжким испытанием воздерживаться от каких бы то ни было контактов Ребеккой. Им было лишь известно, что она предприняла кое-что, чтобы позволить выиграть своем «защитнику», и что ее поддержка носила чрезвычайно необычный характер. Алхимик с женой чувствовали себя просто невыносимо — и знать об этом, и не иметь возможности что-нибудь с собственным знанием поделать. Они, однако, понимали, что не должны вмешиваться в развитие событий, какое бы любопытство, да и желание помочь ни испытывали, так что, в конце концов, они решили запастись терпением. И пусть, пока суд да дело, все идет своим чередом.
Жизнь в замке вновь пошла привычным размеренным и ленивым шагом, заставив Ребекку с Эмер и скучать, и не ведать покоя одновременно. Эмер к тому же была опечалена исчезновением Галена. Никто не знал, куда он подевался, а ни сама Эмер, ни Ребекка не владели розыскными способностями, присущими Пайку. Попытки Эмер подыскать Галену замену на любовном поприще в кругу местной молодежи оказались не совсем удовлетворительными и в любом случае непродолжительными. Через какое-то время Эмер решила вообще не вспоминать про Галена, а Ребекка терялась, не зная, как утешить подругу.
Беспокойство Ребекки усиливалось врожденным чувством вины перед обществом. «Ты живешь жизнью привилегированного сословия». По сравнению с эти все остальное утрачивало значение, а как помочь горю, она не знала. Даже ее обычный интерес к волшебству и магии несколько ослабел. Она отныне не испытывала ничего, хотя бы отдаленно напоминающего былые грезы наяву или тот магический треугольник, благодаря которому партия в «живые шахматы» получила столь необычное завершение; что же касается Рэдда, то он по-прежнему не воспринимал всерьез ее стремления проникнуться эзотерическими познаниями. Картина, находившаяся в Восточной башне, хранила тайну и оставалась тайной, но теперь эта тайна утратила для Ребекки притягательную силу. Даже ее сны стали ничем не примечательными — и это продолжалось до тех пор, пока однажды вечером, сама того не подозревая, нянюшка не вызвала цепочку ассоциаций, которые позднее отозвались и во сне Ребекки.
Открыв дверь в собственную спальню, Ребекка обнаружила, что нянюшка подметает пол. Она уже собиралась было сказать старушке, что той не стоит себя утруждать, когда нянюшка, не заметив появления своей питомицы, запела детскую песенку, которую Ребекка отлично знала, хотя и не слышала уже долгие годы.
Белая пыль, белая пыль, белая пыль на полу.
Берись за метлу, берись за метлу, берись за метлу.
Вымети все, вымети все, вымети дочиста все!
Белое небо да будет над нами, белое небо — и все!
Распевая песенку, нянюшка старалась орудовать метой в такт собственным словам, как поступило бы на ее месте и дитя, — Ребекка вспомнила, что и сама делала так, когда была маленькой. Сначала старушка сделала вид, будто поскользнулась на белой пыли, потом угрожающе взмахнула метлой и закончила, воздев очи горе, словно в воображаемое небо и впрямь поднялась сметенная ею с пола белая пыль, тем самым изменив его цвет.
И тут последовал припев:
И шалунью, и малышку —
Всех пущу плясать вприпрыжку.
Всем конец, кого мы сдунем, —
И малышкам, и шалуньям!
— Так я себя в детстве не вела, — пробормотала нянюшка, и Ребекка вспомнила, что последняя строчка припева служила сигналом для всех поющих: они должны были броситься наземь и замереть.
Хотя пелось все это на бесхитростный и веселый мотивчик, у Ребекки заскребли кошки на сердце. Впервые она поняла подлинный смысл наивной песенки. Казалось бы, невинные строчки рассказывали о том, как идущая с неба соль завалила человеческие жилища, и о том, как люди предприняли отчаянную и безуспешную попытку вымести сухую, похожую на пыль, соленую смерть. «Всем конец, кого мы сдунем, — и малышкам, и шалуньям» — эти строки, когда-то вызывавшие столько радости, сейчас показались страшнее всего. «Всем конец».
«Как, должно быть, страшно все это было», — невольно задрожав, подумала Ребекка.
И тут она шагнула в комнату. Нянюшка, которую застали за столь неподобающим ее возрасту занятием, ничуть не растерялась.
— Уже почти закончила, — весело сообщила она. — А где это ты пропадала весь день?
— Да нигде.
Ребекка все еще была под гипнотическим воздействием детской песенки.
— Дурью маешься, — сурово заметила нянюшка. — Все что угодно, только не бездельничать. Иначе увянешь до поры.
— Я запомню это, нянюшка, — вяло улыбнувшись, отозвалась Ребекка.
— Главное дело — не сидеть сложа руки, — продолжила выговор нянюшка. — Тогда и грустить перестанешь. — Она подошла к дверям. — Спокойной ночи, малышка.
Оставшись в одиночестве, Ребекка не сумела избавиться от страшных образов, навеянных песенкой, и долгое время пролежала без сна.
