Ребекка плотно закрыла за собой дверь, испытывая какое-то странное чувство, будто в груди у нее поселилась пустота. Она бесцельно брела по шумной ярмарке, почти не воспринимая картин, запахов и звуков веселья. Кусака шнырял туда и сюда, находя себе за каждым поворотом какую-нибудь новую забаву. Но даже его радость не смогла разогнать охватившую Ребекку печаль.
Кусака подбежал к ней, жалобно завыл, ластясь к ногам. Наклонившись, Ребекка взяла его на руки.
— Что, дружок, тебе тоже одиноко? — шепнула она.
Ярмарочный караван уже на протяжении двух дней неторопливо катил на юг, а истолкование послания, заключенного в письменах, топталось на том же самом месте. Да и сны Ребекки не отличались оригинальностью. Она все еще не могла влиять на них в достаточной мере и просто-напросто укладывалась спать, каждый раз надеясь, что ей удастся отыскать Невилла или разузнать что-нибудь важное. Но одного желания явно не хватало. А нетерпение, съедавшее ее душу из-за того, что они ехали так медленно, только добавляло переживаний. Ребекка нервничала из-за того, что ей предстояло вернуться в отчий дом, который, возможно, окажется опустошен войной, ее изводила собственная неосведомленность о событиях в Крайнем Поле. Беспокоила ее и судьба родных и близких, и неизбежные испытания, которые выпали на их долю. И прежде всего ее тревожила судьба Рэдда; правда, девушка надеялась, что теперь — в свете всего пережитого — он не откажет ей в праве прочесть в древней книге до конца о том, что же случилось с той — давнишней — Ребекхой. Узнать это казалось ей совершенно необходимым делом.
Ребекка испытывала сильное искушение нанять лошадей и в обществе друзей помчаться вперед, в обгон неторопливого каравана, но она понимала, что такой поступок будет и ошибочным, и опасным. До тех пор пока нынешняя история не завершится, домом Ребекки должен был оставаться фургон Санчии. Утешала ее лишь поддержка друзей — Кедара и Эннис, которые держались чуть отчужденно и, пожалуй, испуганно, и конечно же Галена и Эмер, хотя Ребекка и старалась при малейшей возможности дать им побыть наедине друг с другом. Вера в то, что втроем они образуют единое целое, была одним из немногих краеугольных камней в ее стремительно меняющемся мире.
Этой ночью ей приснилась череда сигнальных огней, сияющих во тьме, как драгоценные камни. У каждого из огней стояло по нескольку воинов, они всматривались в кромешную даль, отсветы пламени плясали у них на доспехах. А за спиной у них незримо шла бесшумная армия, грабя и уничтожая все вокруг и оставляя после себя лишь безжизненные пепелища. Армия подступала все ближе и ближе, делая узкую полосу жизни все тоньше и тоньше, до тех пор пока та почти полностью не сошла на нет, сдавленная темной солью с одной стороны и непроглядной пустыней с другой. Ребекка попробовала было закричать, попробовала предупредить воинские караулы, но утратила дар речи, и ее так и не зазвучавший голос поглотило оглушительное безмолвие страшного сна.
И как раз когда тонкая ниточка огней уже готова была погаснуть, видение претерпело резкую метаморфозу. Перед ней появилась группа музыкантов, они что-то наигрывали, и Прядущая Сновидения, увидев их, обомлела от радости. «Невилл! — окликнула она. — Скиталец, ты нам нужен…» Но вновь слова ее не нашли ответа. На этот раз их было не расслышать из-за музыки: кое-как можно было догадаться, что звучит военный марш, но музыканты нарочно играли не в лад превращая стройный ритм в дикую какофонию; потом каждый и вовсе принялся наяривать нечто отдельное. Взявшийся ниоткуда голос произнес: «Где наша третья часть?» Но ответа не последовало.
И тут она увидела музыканта: он стоял, отвернувшись от нее.
— Скиталец!
Невилл повернулся к ней, но что у него оказалось за лицо, о ужас! Вместо глаз, носа и рта одна лишь гладкая, безжизненная, лишенная каких бы то ни было отметин и очертаний кожа. Оставались на этом лице только уши, но все равно он не мог услышать ее.
А отвернулся он от нее, когда нелепую музыку заглушил грозный удар огромного колокола.
