Галену нечего было возразить. Он огляделся по сторонам, увидел мрачные лица археологов, поневоле подумал о том, что за испытания уже успели выпасть на долю каждого из них. «Да и кто я такой, чтобы судить их, — подумал он. — Если хотя бы половина рассказанных ими историй правдива…»
— Давайте-ка рассортируем наши находки, — предложил Холмс. — Все равно завтра каждому придется нести собственную долю на себе.
Пейтон кивнул в знак согласия, и содержимое двух мешков высыпали прямо на соль. Пять пар глаз испытующе уставились на добычу, хотя мысли Галена были далеки от причитающейся ему доли. Лишь увидев камень с письменами, он почувствовал нечто вроде испытанного им раньше волнения. Вот первое подлинное доказательство того, что его собственные поиски оказались не совсем бесплодными. Драматические события заставили его позабыть об этой находке, равно как и о росписях по мрамору на стене в башне. «Я должен запомнить все те картинки, — подумал он, еще раз мысленно перечисляя и уточняя свои воспоминания. — А камень я доставлю Клюни. Возможно, приставив один к другому, он сумеет расшифровать написанное».
Пейтон, которому принадлежало право первого выбора, остановился, как можно было догадаться заранее, на драгоценном браслете. Никто и не вздумал бы оспаривать у вожака это право. Однако сказанное им изрядно удивило остальных археологов.
— Доход от этой штуки я разделю на всех, — заявил он, поднеся браслет к фонарю таким образом, что золото и драгоценные камни засверкали всеми цветами радуги. — Этого слишком много мне одному.
В ответ на проявленную щедрость археологи, каждый на свой лад, довольно ухмыльнулись. Неожиданный жест вожака явно обрадовал их, и Гален лишний раз подумал о том, что люди не зря безоговорочно доверяют Пейтону и идут за ним.
Милнер и Холмс взяли себе остальные драгоценные камни в золотой оправе. Фланк, несколько поразмыслив, выбрал массивную серебряную цепочку, предпочтя ее мелкой золотой безделушке. Теперь все выжидающе посмотрели на Галена, но он сделал свой выбор заранее и теперь, не раздумывая, взял мраморный диск с письменами. Все, кроме Пейтона, от души посмеялись над ним.
— Немного же ты за эту штуку выручишь! — воскликнул Милнер.
— Возьми себе что-нибудь еще, — сказал Пейтон, пристально посмотрев на Галена. — А камень от тебя все равно никуда не денется.
— Мне нужен именно камень, ясно? — рассердившись, рявкнул Гален.
Чувства переполняли его — и он слишком поздно понял, что совершает ошибку. Никто и не вздумал бы брать его камень — если бы кто-нибудь вообще на него позарился, — а сейчас он сам, проявив столь сильный интерес, привлек всеобщее внимание к своей находке.
Пейтон, согласившись, пожал плечами:
— Как хочешь. Это ведь твой черед.
— Вот уж не думал, что ты охоч до древних диковин, — усмехнулся Холмс.
Гален, чтобы не проговориться, промолчал.
— И книгу тоже бери, — предложил Пейтон. — Если это тебя, конечно, интересует.
Гален молча принял и книгу.
Раздел добычи продолжался до тех пор, пока археологи не разобрали все находки. Закончив, все убрали в сторонку свои трофеи и начали готовиться ко сну.
— А как быть с вещами Дрейна? — спросил Гален.
— Бери что хочешь, — ответил Пейтон. — На тебя он бы не обиделся. А остальное мы наутро зароем в соль.
После распределения ночных дежурств Гален немедленно прошел к себе в палатку. Лежа во тьме поверх одеяла, он ощупывал пальцами буквы, высеченные на мраморе, надеясь, что на него снизойдет озарение, но буквы оставались столь же бессмысленными, как и раньше. Да и от книги не было никакого проку — ему даже не удалось раскрыть ее.
В палатке, которую Гален раньше делил с Дрейном, он остался теперь один. Даже Кусака убежал куда-то. Бик, принадлежавший Дрейну, тоже убежал — и никто не рассчитывал на его возвращение. Гален начал разбирать пожитки погибшего приятеля. Что-то из одежды, одеяло, бутылка с водой, заплечный мешок — ничего стоящего, и Гален понимал, что если у Дрейна и имелось кое-что поинтереснее, то все это хранится в надежном месте на твердой земле, и скорее всего — у Бет, или же безвозвратно исчезло вместе со злосчастным парнем. «Включая письмо, которое ему было поручено доставить», — подумал Гален.
Откинувшись на спину, он попытался расслабиться, но в голове по-прежнему прокручивались события минувшего дня, а сон так и не приходил. Вновь и вновь думал он о мраморной стене с письменами и картинами. Битва, корабль, пожар. И последняя: детский рисунок, на котором головы троих мужчин объединены треугольником. Рисунок размашистый, небрежный — и этим не схожий с остальными, — рисунок, словно бы сделанный в крайней спешке. Уж не рисовали ли его в те минуты, когда соль заваливала башню снаружи, поднимаясь по стенам все выше и выше? Может быть, это последняя отчаянная попытка передать сообщение тому, кто найдет его? От одной этой мысли Галена бросило в дрожь. Но если дело обстояло именно так, то в чем же тогда заключался смысл сообщения?
