Я проснулся довольно поздно, проспал едва ли не до полудня. Океан так сиял в солнечных лучах, что глаза ломило. И, если уж говорить начистоту, тело тоже поламывало, как от непривычной физической работы. Зато на душе у меня сиял сплошной свет, хоть я и позабыл почти все перипетии сна.
Я сидел в постели и тянулся. А потом улегся снова – на минуточку – и обнаружил, что подушка влажная. Мои волосы были влажными, господа! Я поразился.
Я хотел одеться – но вчерашних тряпок не нашел. Рядом с моей постелью лежали новые, другие. И моего дружка-тритона нигде не было видно. Впрочем, его я просто позвал неприличным словцом, и он с готовностью вылез из-под кровати. А между тем, когда я заглянул туда минуту назад в поисках и тритона, и ботинок – там, господа, не было ни того, ни другого.
О, как странно стало у меня на душе, когда я принялся все это обдумывать! Ну что, скажите на милость, со мной случилось этой ночью? Я ходил во сне? Я во сне плавал? Ну да, я во сне летал! Плавающий лунатик…
Ну это, допустим, не самое странное. Бывает чуднее. Летиция. «Как принять дитя человеческое у дщери океана», а? Моя невеста – сирена? Или я сумасшедший? Или в этом замке сумасшествие – вещь нормальная и длящаяся на протяжении веков? Ах, ты…
Я напялил то, что нашел, прихватил тритона под мышку и выскочил из спальни. Я на пробу позвал Летицию мысленно – и она тут же появилась в конце галереи. Веселая, господа!
Я побежал к ней навстречу – и она радостно кинулась ко мне… как это говорится… на шею! Я опомнился только после третьего поцелуя.
– Ци, – говорю, – что случилось во Вселенной? И где мне это записать?
Она поцеловала меня еще раз и говорит:
– Ах, не прикидывайся. Ты превосходно целуешься, малек. Можешь быть спокоен.
Тогда я ее немножко отстранил. И говорю:
– А где твой амулет Продолжения?
У нее на миг вытянулось лицо – но через миг она уже хохотала.
– Ого, проглоти тебя креветка, какой же ты умный стал, доброе дитя! Где-где! На этот вопрос, малек, есть столько смешных ответов, что и перечислять замучаешься!
– Вот, значит, как, – говорю. – А где дядина жена? Уплыла?
Летиция тут же перестала смеяться. И резанула:
– Умерла.
– Вместе с ним? – спрашиваю.
– Вместе с ним, – говорит, а голос глухой.
Я обнял ее и прижал к себе. И она положила мне голову на плечо. Ее волосы благоухали океаном, а от нее самой исходила такая печаль, что и мне стало грустно до боли.
– И ты… – но я не смог выговорить.
Она подняла глаза на меня:
– Да, малек, и я умру. И ты умрешь. Все смертны. Только в разное время. А где твой вящий…
– Стоп, – говорю. – Ци, ты когда-нибудь объяснишь…
И тут в галерею не вовремя принесло Митча с каким-то дурацким «кушать подано». Но лицо у него мало соответствовало словам. Он смотрел на Летицию неодобрительно. Он нас застал – но черр-рт возьми, мы живем не в средние века, чтобы кому-то казались так уж предосудительны поцелуи до свадьбы!
А Летиция отстранилась – но успела мне шепнуть:
– Держи при себе своего… тритона.
И нам пришлось пойти завтракать – будто Митч имеет право нас заставлять. Мы пошли, как послушные дети, не касаясь друг друга – и мне почему-то показалось, что Летиция боится.
И боится именно Митча.
Мне это не нравилось до предела, и я решил, что с ним необходимо, наконец, объясниться. Поэтому за столом я спросил напрямик:
– Скажите-ка мне, Митч, почему это вы скрыли от меня, что моя невеста – русалка?
Летиция рассмеялась, священник побледнел, а Митч чуть не подавился. Но взял себя в руки:
– Вы очаровательно шутите, ваша светлость.
И я вдруг понял, что не могу ничего толком пересказать. Что все эти амулеты Продолжения, портреты, рыбы с удивленными глазами, тритоны, кольца смешались у меня в голове в какую-то кашу. Я уже совершенно отчетливо видел, что Митч ведет какую-то безумную игру и что поп, если не участвует, то, по крайней мере, в курсе – но я не знал, как их уличить. И не знал, в чем эта игра состоит.
А Летиция сказала:
– Мы здорово поплавали нынче ночью, – и довольно скабрезно хихикнула.
Отец Клейн поджал губы и укоризненно проговорил, подняв вилку:
– Это очень опрометчиво, сударыня. Ваша мать…
– Пардон, – вклиниваюсь, – а где, кстати, ее мать? Мне ее до сих пор не представили, а это, как будто, неловко. Что ж, будущие тесть с тещей древнего славного рода резвятся в океане, а?
Летиция прыснула. А Митч принужденно улыбнулся и говорит:
– Они, безусловно, прибудут на вашу свадьбу, ваша светлость. И не кажется ли вам, что купаться ночью наедине с девицей…
– О, – говорю, – Митч, вы, я вижу, решили перевоспитать меня в святого Эрлиха? Любопытно, мой милый, а кто это вас уполномочил? Вы не забыли, что я – ваш хозяин?
И Митч с какой-то готовностью поклонился и сказал тоном с тоненькой шпилькой внутри:
