— Тим! У него та же проблема, что и у тебя!
— Понял! — воскликнул мальчишка. Ловким маневром, позаимствованным то ли у Боггета, то ли у кого-то из рейдовской шайки, он резко сократил расстояние между собой и противником. Ранить или хотя бы зацепить его он не сумел, но зато — это было чудесно! — сумел выхватить у того из-за пояса клинок Риды. Тим сразу же воспользовался им: по груди и лицу Рэккена полоснуло льдом. Он заорал, скидывая с себя лед, кожа под которым тут же стала красной от ожога.
— Гаденыш!..
Рэккен сделал особый жест — я наконец-то увидел это — и волшебный клинок, исчезнув из рук Тима, снова появился в его ладони. Рэккен тут же попытался атаковать им, но удар получился очень слабым, он едва ли взметнул в воздух ледяную пыль. Тим тем временем вытащил свой нож и, обойдя Рэккена сбоку, снова кинулся на сближение. Мне стало страшно из-за того, с какой решимостью он это сделал.
Что было дальше, я не видел, потому что мой бой с огром потребовал от меня всего внимания: изловчившись, я нанес ему очень сильный удар, буквально проткнул его грудную клетку насквозь. С трудом выдернув меч, я оттолкнул огра ногой. Он зашатался и вот-вот должен был рухнуть, как вдруг это снова произошло — хоть Айна и не использовала магию, огра окутало магическое свечение, и он снова раздвоился. Оба огра при этом оказались совершенно здоровы, но самым жутким было не это: огр, с которым сражался Рейд, раздвоился тоже.
— Да какого черта?.. — взревел Рейд.
Теперь вместо двух противников у нас было четыре. И несложно было догадаться, что, если мы не уложим их всех, то через какое-то время каждый из них раздвоится еще раз, и их станет восемь. Они просто задавят нас — еще до того, как поляна заполнится ограми. Это будет конец…
Стоило мне подумать об этом, как что-то оглушительно хлопнуло, и по поляне пронесся вихрь, взметнувший в воздух мелкий мусор и пыль. Вихрь сильно толкнул меня в грудь, но я устоял, только прикрылся рукой. Но если никого из нас — ни меня, ни Риду, ни Рейда с Тимом — вихрь не тронул, то огры от него попросту развеялись. Все, за исключением того, первого, с которого все началось: он съежился, принял прежний вид. Растерянный, побитый, он тихонько заскулил и попытался отползти в кусты. Печать под ногами Айны тоже погасла. Она обернулась и, как и все, увидела… Я недобро ухмыльнулся про себя: сейчас и она узнает, что значит вести бой на два фронта.
На краю поляны стоял Боггет, чуть поодаль — Селейна. Из ладони инструктора в траву упали блестящие обломки артефакта, силу которого он высвободил. По всей видимости, этот артефакт в пределах определенного радиуса вокруг себя на какое-то время развеивал магию. Мгновенно догадавшись об этом, Рида атаковала Айну. Она ударила заклятьем, а потом сразу же чистой силой, и не прямо, а по радиусу, чтобы жрица не сумела увернуться, даже если бы заметила атаку. Она и заметила — торопливо выставила посох, в воздухе вспыхнула печать. Заклятье ударилось о печать и разбилось. Но печать разбилась тоже — и вторая атака Риды достигла цели. Жрицу ударило в лицо и грудь, губы рассекло. Лицо Айны перекосила злоба. Жрица сильнее стиснула посох.
— Ах ты…
— Вижу, у вас все в порядке, — привлекая к себе внимание, произнес инструктор. — Извините, мы немного задержались… из-за этого! — он подкинул что-то округлое и поблескивающее, что все это время держал в другой руке, и, с размаху ударив сапогом, запустил в сторону Айны. К ногам жрицы упал помятый шлем. Лицо женщины побелело.
В этот момент над нашими головами пронесся легкий шелест листьев, затем тихо скрипнула ветка. Я поднял голову и увидел Кифа, присевшего на ветку, словно он был птицей или зверьком. Одной рукой он придерживался за ствол дерева, в другой держал зачарованный ледяной клинок.
— А ну, верни! — крикнул Рэккен.
— С чего бы? Ты же мне уступаешь! — бросил Киф через плечо. Затем он засунул клинок себе за пояс и сказал Риде: — Я отдам его тебе позже, ладно? У меня он его не украдет.
Тем временем, ступая своей размашистой, обманчиво-шаткой походкой, Боггет вышел на середину поляны.
— Все еще хотите с нами сражаться? — спросил он. В тоне его не было ни вызова, ни угрозы. Была в нем мертвенная тяжесть слов человека, всерьез намеревающегося убивать и понимающего, что и сам он может быть убит.
