Большими тяжелыми шагами к нему подошел секретарь и сурово посмотрел на него:
— Как же так, Дрэган? Что же получается? Мы сейчас в тяжелом положении. Многие из нас ушли на фронт. Того, кого мы хотели поставить примарем, убили. Нам надо мобилизовать весь уезд. И вот в этих условиях мы просим тебя помочь нам, чтобы иметь здесь верного человека, а ты…
Услышав это, Дрэган больше не возражал, а только озадаченно покачал головой. Ни на кого не глядя, он чуть отступил, то поднимая, то опуская свои мохнатые брови. Потом опять хотел было ухватиться рукой за подбородок, но тут же опустил руку и сжал губы так, что они вытянулись в ниточку. Подняв на секретаря свои большие горящие глаза, он произнес медленно, словно взвешивая каждое слово:
— Значит, вы у Гаврилэ Дрэгана просите помощи?! — Он почувствовал, как что-то обожгло его душу. — У меня? — Он пристыженно посмотрел на всех и задумчиво произнес: — Так-то оно так, но ведь… не та голова у меня. Я же понимаю… — Он замолчал, еще раз посмотрел на всех и, опустив голову, медленно направился к креслу примаря. Окинув всех сидящих взглядом, Дрэган тихо сказал: — Если так… товарищи, будьте уверены… Будьте уверены, я скорее умру, чем допущу какую-нибудь промашку! Я постараюсь сделать все, чтобы вам не было стыдно за меня. Я буду работать изо всех сил, пока вы не найдете более подходящую кандидатуру на это место.
В дальнем углу кабинета Дрэгана виднелось беличье лицо газетчика Трифу, который тоже был членом уездного комитета национально-демократического фронта. Как только речь зашла о том, что примарь издает свое первое постановление, которое следует распространить по городу, Трифу тут же уселся за пишущую машинку, чтобы показать, насколько он полезен в данной ситуации.
— Пиши, — сказал Алексе. — «От имени рабочего класса города…»
Продиктовав начало постановления, Алексе притянул к себе Дрэгана и велел ему продолжать. Дрэган покраснел. Растерянно посмотрев направо и налево, он быстро взял себя в руки и сказал:
— Ладно, я буду диктовать, товарищ секретарь.
— А знаешь, что нужно диктовать? — спросил Алексе.
— Знаю. Это я знаю по крайней мере уже лет десять! — ответил Дрэган. — Вот уже лет десять я слышу твои спокойные и разумные наставления… начинающиеся с «а ну, паря».
— Вот и отлично, дорогой мой.
Первое постановление новой власти, первое постановление в жизни Дрэгана обрело конкретную форму на бумаге, вложенной в пишущую машинку. В нем объявлялось о первых мерах, предпринимаемых им, примарем города.
Затем было решено отпечатать постановление о ценах. В тот же вечер группы рабочих и активистов должны были отправиться в город расклеивать текст постановления и зачитать его на собраниях граждан города. Предварительно были вызваны к примарю наиболее видные торговцы, которым сообщили содержание постановления и список новых цен.
Когда Трифу встал из-за пишущей машинки, лицо его сияло от радости. С Дрэганом он прощался так, будто они были старыми друзьями.
— Поздравляю, товарищ Дрэган. Жму руку. Я выпущу о вас специальный номер. — Трифу посмотрел Дрэгану прямо в глаза и даже хотел было фамильярно ударить его по плечу, но не осмелился. Однако все же поучительным тоном произнес: — Только имейте в виду — никакого заигрывания с классовым врагом!
Дрэган от этих слов вскинул брови. Он всегда недолюбливал этого газетчика, а теперь, когда на нем лежала такая большая ответственность, Дрэган стал относиться ко всему более внимательно и требовательно, без каких-либо скидок.
Ему некогда было отвечать, так как остальные члены комитета спешили отправиться прямо в уезд, чтобы провести решения в жизнь, и Дрэган, провожая их, заверил, что в городе будет полный порядок. Когда все разошлись, Дрэган, сурово сдвинув брови, задумался, осмотрел огромный кабинет, куда его поместили, и усилием воли подавил в себе желание ретироваться с этого поста. И Дрэган, Гаврилэ Дрэган, этот невысокого роста широкоплечий человек с крупным лицом, на котором выделялись чуть приплющенный нос и густые, широкие брови над живыми черными глазами, остался один в просторном, до половины стены обшитом дубовыми панелями кабинете.
Он неловко прошелся по нему, затем, привлеченный светом, направился к распахнутому настежь окну.
Площадь, меняющая свое освещение в зависимости от плывущих по небу туч, представляла собой грандиозную картину. Тысячи людей медленно расходились с площади. Три улочки, поднимавшиеся в сторону города, были чрезвычайно узкими и едва вмещали устремившиеся по ним людские потоки. Однако люди шли не спеша. На их просветленных лицах отражалась уверенность, что они передали все в хорошие руки.
