Вместо этого были названы фамилии четырех "врагов" советской страны, якобы "изобличенных материалами ОГПУ в руководстве и финансировании к-р [контрреволюционного] движения в СССР". Двое из "финансистов" были бедно живущими в эмиграции учеными, отлично известными во всем ученом мире, — проф. С. И. Метальников из Пастеровского института и проф. А. И. Стебут из Белградского университета. Назван был еще один эмигрант из России, живущий в Берлине, — П. Ф. Шлиппе ("автор статьи об истории фирмы Вильморенов в "Трудах по прикладной ботанике"" /67/), и германский дипломат — Аухаген. Фамилии двух последних приводились и здесь и впоследствии без указания имен, и невольно складывалось впечатление, что даже их имен ОГПУ не знает. Ни одного установленного эпизода обмена ими с Вавиловым чем-то предосудительным не было приведено вообще. Столь же мало доказательны были обоснования всех остальных пунктов шпионажа.
В целом при отсутствии решающих доказательств правоты выставленных обвинений документ носил безапелляционный характер. Обвинения были категоричными, призывы к немедленной расправе с Вавиловым и его ближайшими сотрудниками сформулированы крайне жестко (как это, впрочем всегда было в документах, выходивших из ведомства госбезопасности). В тексте даже присутствовал абзац, в котором было высказано недоумение по поводу причин так долго длящейся безнаказанности "группировки" Вавилова:
успехи группировки"…вызывают законный вопрос о причинах ее сохранения до сего времени и неликвидации в момент разгрома к-р организаций в сельском хозяйстве в 1930-31 г.г. Была ли эта группировка незамечена или деятельность ее не носила такого характера, какой она приобрела в последнее время и надобности в ее ликвидации не имелось?" (68).
Знакомясь с обвинениями Вавилова, зловещими и по форме и по сути, нельзя не задаться вопросом, были ли они заказаны кем-то из тех руководителей страны на самом верху, кто мог приказывать "исследователям темных сторон жизни" из ведомства ОГПУ, или в то время — в 1932 году — следователи ОГПУ уже сами знали, на кого следует направить лезвие их сабель, и, основываясь на своем понимании врагов и друзей системы, могли приказывать властям, что делать с найденными ими врагами. Пример Вавилова позволяет дать осторожный и, конечно, неполный ответ на этот вопрос. Против Вавилова, как мы видели выше, уже началась кампания газетной критики, его институт и его самого уже обвиняли в различных грехах, но тем не менее Николай Иванович в 1932 году находился в лучшей форме, был демонстративно ценим властями — введен в состав законодательных органов страны (ЦИК) и РСФСР (ВЦИК), напрямую общался с лидерами страны, был Президентом ВАСХНИЛ и Всесоюзного Географического Общества, неизменно проводил за границей много месяцев в году, постоянно печатал свои программные статьи в ведущих газетах. Как же так? Почему статьи против Вавилова появились, в недрах ОГПУ его портрет рисовали самыми черными красками, а советской общественности "звериную" суть этого буржуазного вредителя не открывали и "осиное гнездо вредителей" продолжало существовать безбедно?
Этот диссонанс указывает на то, что в таких вопросах, как "Дело Вавилова" чекисты шли впереди властей, сами формировали набор будущих жертв и еще не обладали абсолютным и непререкаемым правом решения вопроса о том, как поступать с теми, в ком они "распознали" врага. Поэтому им пришлось "трудиться" дальше, чтобы разъяснять верхам явный парадокс с публичным признанием положительной роли Вавилова и его скрытой пока от глаз общественности вредительской сущности. Во всяком случае пока сил для самостоятельной расправы с Вавиловым у ОГПУ не оказалось, а у верховных властей страны Вавилов еще сохранял кредит доверия. Этим объясняется, что "Директивное письмо" ОГПУ на деле не было директивой, что чекистам требовалось потрудиться, чтобы убедить верхи страны в том, что надо изменить отношение к Вавилову и перестать верить его посулам в области строительства нового сельского хозяйства социалистической страны.
В любом случае, несмотря на все обвинения, санкций на арест Вавилова получено не было. Единственным последствием обвинений стало запрещение на заграничные поездки Николая Ивановича, что было закреплено решением Политбюро ЦК партии (69).
Однако чекисты на этом не могли успокоиться. Следователи ОГПУ старательно и быстро набирали новые порочащие Вавилова сведения. Вскоре непосредственно Сталину был направлен еще один документ, созданный по-видимому в начале лета 1933 года (70). Документ был подписан зам. председателя ОГПУ Прокофьевым и уже знакомым нам начальником Экономического Управления Мироновым. В нем в основном были повторены пункты "Директивного письма", изложенные более жестко и лапидарно. Снова были включены оговоры Вавилова близкими к нему людьми. Так, было повторено, что в феврале 1933 года следователи ОГПУ добыли такие сведения:
