Как и прежде, Лысенко превозносил роль травопольных севооборотов Вильямса в создании устойчивого, не зависящего от погодных условий земледелия (185), хотя вред их, раскрытый еще в начале тридцатых годов Н. М. Тулайковым, стал за эти годы еще более очевидным. Причем очевидным не благодаря теоретическим доказательствам, а вполне осязаемым многолетним неурожаям на огромных массивах российских полей. Уже и слепому всё было видно, а Лысенко по-прежнему настаивал на "неоспоримых преимуществах правильно примененной на практике травопольной системы".
Как мы увидим в следующей главе, засилье травопольщиков, также как ссылки на "закон биологического вида", оправдывающие засорение полей, на-несли такой урон сельскому хозяйству, что даже Н. С. Хрущев был вынужден, в конце концов, открыто сказать об этом на двух Пленумах ЦК партии. Однако остановить Лысенко полностью в этих вопросах не удалось.
До самой смерти Лысенко продолжал твердить, правда, уже без особого успеха в глазах партийных начальников о порождении видов. Никакой практической пользы, никакого спасительного комплекса мер, которые бы нацело остановили распространение сорняков в СССР, столь помпезно провозглашавшихся в 1948–1953 годах лысенкоистами, конечно, не последовало.
А об убытках, понесенных страной из-за Сталинского плана Преобразования Природы, уже было сказано. В 1983 году газета "Известия" поместила очерк А. Иващенко "Суровая память земли" (186), в котором автор вспоминал о годах властвования Лысенко и о своих наивных послевоенных ожиданиях скорого возрождения земли. Эти ожидания были особенно сильными в год,
"… когда объявили о грандиозном Плане Преобразования Природы. Появился плакат: "И засуху победим!" Верилось, как в это верилось тогда!
Спешно создавались лесозащитные и дубравные станции. Большой академик вы-двинул идею сажать дубы квадратно-гнездовым способом. Особый восторг вызывал проект лесополосы от Урала до Каспия, чтобы остановить губительные ветры пустынь Средней Азии…
Посадки… намерены сейчас корчевать… вода скатывалась между посадок… такими мощными потоками, что разрушала и дороги, и посадки. По балкам стали расползаться промоины, углубляясь, они образовывали овражки, овраги. По всей ветровой тени пшеница здесь красовалась, лесом стояла кукуруза, чуть же поодаль все это оказывалось на голодном пайке… Засух стало не меньше, а больше, подпахались до речных берегов, заилили ручьи" (187).
"Прямизна нашей мысли не только пугач для детей.
Не бумажные дести, а вести спасают людей!"
"Вследствие каких причин ограниченные люди из скромных собирателей справок и наполнителей графленой бумаги вдруг превращаются ежели не в в действительных руководителей общества, то, во всяком случае, в его систематических отуманивателей? откуда идет этот внезапный спрос на ограниченность, который окружает ее ореолом авторитетности и почета?
Существует мнение, что между фактом господства ограниченных людей и эпохами так называемой общественной реакции имеется органическая связь"
За два-три года, истекших после Августовской сессии ВАСХНИЛ 1948 года, Лысенко настолько укрепил свои позиции, что, казалось, мог бы больше не бояться критики. В редакции биологических журналов и в издательства были внедрены свои люди, газетчики и помыслить не могли, чтобы допустить малейшее отклонение от принятых на сегодня установок, да и всемогущая цензура не пропускала ни одного слова, идущего вразрез с официальной точкой зрения.
Поэтому столь сильным было всеобщее ошеломление, вызванное публикацией сразу двух статей, в которых критике подверглось любимое детище Лысенко — "новая теория биологического вида". В шестом номере "Ботанического журнала" за 1952 год заведующий кафедрой генетики и селекции Ленинградского университета профессор Н. В. Турбин опубликовал статью "Дарвинизм и новое учение о виде" (3), а мало кому известный Н. Д. Иванов статью "О новом учении Т. Д. Лысенко о виде" (4). "Учение" было раскритиковано в самой жесткой форме.
