Несомненно практика физического давления на подсудимых и вообще зверское обращение с ними стали главным фактором в появлении ложных поклепов. Нельзя исключить и того, что в зарождении оговоров именно Вавилова могла сыграть роль зависть к его организационным, научным и общественным успехам.
Казалось бы, на организационном уровне было трудно к чему-то прицепиться: Вавилов — прирожденный талант в сфере управления, он помнит и знает тысячи людей, покоряет их своими знаниями, памятью о том, что каждый из этих тысяч специалистов делает. При жизни о Вавилове шла слава, что, приезжая на каждую из сотен станций, опорных баз и институтов и встречаясь с сотрудниками, которых и видел-то может быть пару раз в жизни, он тем не менее отлично помнил их имена и отчества, направление их работы, свои прежние беседы с ними и завоевывал уважение, которого не удостаивался никто из коллег. Но у всякой медали есть оборотная сторона — тем, кто оказывался в стороне и был этим обижен, эти личностные качества Вавилова могли быть неприятны.
Благодаря исключительным организационным талантам и счастливо складывавшейся судьбе Вавилову повезло встретить Горбунова и уговорить его стать председателем Ученого Совета своего института. Горбунов еще сохранял ореол ближайшего к Ленину сотрудника, к тому же он занимал один из важнейших бюрократических постов в коммунистическом государстве, пост управделами СНК СССР, то есть руководителя канцелярии председателя Правительства. Подружившись с Горбуновым, Вавилов раздобыл "золотой ключик" и мог спокойно им открывать заветную дверцу, ведущую к сейфам советской империи, наращивать бюджет своих институтов, создавать массу других институтов, забирать в свои руки столько власти, "сколько можно было забрать". У других такого доступа к средствам не было, славы не было, роста не было, как не было и многого другого, и это не прибавляло любви к счастливчику Вавилову.
На поприще научном Вавилов также добился многого: он был не только образован, много знал, читал, он много писал сам, был знаком с крупными учеными и держался с ними не так как Лысенко — издали и с опаской, — а на равных, спокойно и уверенно. Всем было известно, что за ним стоит высокая наука — закон гомологических рядов наследственной изменчивости, пионерские работы по иммунитету у растений, теория происхождения культурных растений и лично обнаруженные в экспедициях по всему свету центры происхождения культурных растений. За ним тома сочинений, не каких-то жалких публицистических статеечек из собственного смешного до нелепости журнала "Яровизация", а серьезных трудов, изданных в разных странах.
Не удивительно, что разрастание авторитета Вавилова вызывало зависть и плохо скрываемую злобу немалого числа руководящего люда. Завистливые неудачники могли искать повод свести по сути мелкотравчатые счеты с баловнем судьбы. Оказавшись за решеткой, многие из них поступились совестью и стали возводить поклеп на "счастливца Вавилова", обвинять его в действиях, которые он никогда не совершал, каких у него никогда не было и в помыслах.
А как иначе можно было свести с ним счеты? Тем, кто оставался на свободе, но не любил или опасался его, представлялось доступным самое легкое в условиях тех лет орудие борьбы с этим гигантом с бархатным голосом — злобное шипение в кулуарах и ложь в подметных письмах в Органы или в клеветнических посланиях Вождю Всех Времен и Народов — Сталину (у нас еще будет возможность продемонстрировать это на примере доносов на Вавилова академика ВАСХНИЛ Бондаренко, с которым у Николая Ивановича сложились взаимно неприязненные отношения).
