Иван Молодой явился вскоре, в шатёр вошёл, сел с отцом рядом.
— Ахмат желает миром разойтись. Ярлык шлёт, дань требует.
— Аль от сражения ты отказался, отец? Не данница Русь, на мир с Ахматом не пойдём!
— Но ты, сын, видишь, какую силу привёл на нас хан?
— И мы готовы с ним сразиться! Нет, не хотим и не будем выход давать!
— Я в Москву отъеду, совет на Думе держать. На тебя, Иван, рать оставлю.
От Ивана Третьего молодой князь отправился к князю Андрею. Тот к столу садился. Позвал молодого великого князя.
Ели молча, запили квасом, после чего Иван сказал:
— Только что от государя. В Москву намерился. Мысль у него — с Ахматом мириться.
Андрей усмехнулся:
— Догадывался, зачем позвал. Мрачный все эти дни государь. Однако я с ним не согласен. А как ты, Иван?
У молодого великого князя зло блеснули глаза:
— Если государь вздумает мир с Ахматом заключить, я против воли отца пойду. Не бывать мира с Ордой!
Князь Андрей приобнял Ивана:
— В таком разе стоять будем до конца. Верю, иные воеводы с нами согласны… Спасибо тебе, великий князь Иван, ратников не покинем, заодно держаться будем и гнева государева не страшиться.
В тишине дворцовых покоев Ивану Третьему совсем тяжко. В Москве надеялся успокоение найти, ан нет. Велел позвать князя Холмского.
— Воротись на Угру, Даниил, скажи молодому князю Ивану, чтобы срочно ехал в Москву. Будем сообща думать, как с ханом урядиться…
Весь оставшийся день и ночь Холмский провёл в седле. Устал, и сон морил. Когда в шатёр Ивана Молодого вошёл, едва не упал.
Князь открыл глаза — перед ним стоял воевода Холмский. У князя Ивана мысль одна: ведь Холмский с государем в Москву отъехал!
Спросил:
— Что стряслось, князь Даниил?
— Княже Иван, государь велит тебе в Москву ворочаться.
Иван недоумённо поднял брови:
— Зачем, князь?
— Воля государя.
— Аль государь запамятовал, что я не токмо молодой великий князь, но ещё и воевода? А рать моя в челе встала. И никуда отсюда я не отъеду. Таков мой ответ государю. Это же тебе, Даниил, и князь Андрей скажет, и иные воеводы, какие татарам дорогу заступили. Уйдём мы, орда того и ждёт, разорит Русь!
— Ох, княже, во гневе государь, как бы всё лихом не обернулось.
— Мне, князь Даниил, ответ держать. И ещё скажи: ноне Русь не та, что в прежние года. Не данница она…
— Что же, князь, твоя правда. Коли бы мне решать, я бы с тобой и князем Андреем был…
Затихли к ночи княжьи хоромы. Гулко. Заскрипят ли половицы под ногой либо застрекочет сверчок за печкой — по всему дворцу слышится.
Накинув на плечи кафтан, Иван Васильевич, великий князь и государь, намерился было на половину жены направиться, да вспомнил, что Софью с боярынями в Белоозеро отправил.
Встал у окна. Темень во дворе, и только слышно, как перекликаются дозорные. Обо всём передумал государь. Упрям сын Иван, через Холмского прислал дерзкий ответ. Холмский не утаил, передал, как было сказано. В первые минуты Иван Третий хотел послать на Угру караул из дворян, в железах доставить Ивана, а чуть погодя решил: осудят бояре его, великого князя Ивана Васильевича. Ведь молодой князь против Ахмата поднялся и на мир с Ордой не согласен. И ежели он, Иван Третий, сына в клеть заточит, то все станут его осуждать.
Хоть гневен был государь на молодого великого князя за самоуправство, однако решил во всём положиться на волю Думы: он её на утро созвал…
На Думе Иван Третий нервничал, срывался на окрики. Особенно когда архиепископ Вассиан попрекнул его:
— Ты, великий князь, за веру русскую, православную в ответе, за Русь. И как мог ты воинство покинуть, дорогу неверным открыть?
Вскипел государь, брови насупил:
— Облыжник ты, Вассиан, не мира я искал с татарами, а полюбовного уговора. Сегодня казной нашей не поступимся, ордынцы землю нашу разорят, города наши!
Бояре вразнобой загорланили, принялись винить Ивана Третьего, что в Москве убежище ищет. А когда выкричались, сидели нахохлившись. Иван Третий заговорил сурово:
— Я вам, бояре, и тебе, владыка, не токмо великий князь, но и государь Московской Руси, хозяин её и за неё в ответе! А коли кто того не уразумеет, не миловать буду, а карать. Слышите, вы?
Замерла Дума. И никто не возроптал. А великий князь Иван Васильевич будто очнулся, спокойным голосом сказал:
— Одно знаю, бояре: я земле моей не враг. Второго Батыева вторжения страшусь. Воочию видел я, какую силу привёл Ахмат. Потому и дрогнул я. Поди, запамятовали, как три десятка лет назад татары Мазовши под стенами Москвы появились. Конница их до самого Кремля дошла. А как Алексин погубили? Кого тогда татары помиловали? Ноне мы Ахмата встретить готовы, правобережную Каширу выжгли, а люд переселили. И с иными городками, над какими опасность нависла, так же поступили. А конные татары в три перехода Москвы смогут достичь. Что тогда будет? Они всё мечу и пламени предадут… Оттого я с вами здесь и совет держу.
Поднялся и покинул Думу.
Мирон в дозоре стоял. Увидел, на татарском берегу от тумена отделилась тысяча, поскакала вдоль Угры. Подумал, не иначе татары, броды искать поехали.
Поднял тревогу.
