Великий князь Иван Молодой велел разбудить дворянский полк. На бегу крикнул Саньке: — Поспешать надобно!
Взлетел в седло, повёл полк.
Татар застали на переправе. Издалека услышали шум, говор. А вскоре увидели ордынцев. Они уже садились на лошадей.
Князь голову повернул, Саньку увидел. Ничего ему не сказал. Приподнялся в седле, руку поднял. Развернулись дворяне, коннице вольготно: берег широкий, до леса далеко.
С шорохом обнажили сабли, а татары уже заметили их, завизжали, загалдели.
Лавой понеслись дворяне на ордынцев. Гикая, вращая над головами кривые сабли, поскакали татары навстречу русским.
Ордынцы сразу заприметили молодого князя. Рванулись к нему. Лихо бьются татарские воины. Особенно один из них. Князь Иван хорошо разглядел его. Широкоскулый, безбородый, рот в оскале, а глаза с прищуром.
Пробился к князю, на саблях бьётся ловко, удары Ивана отражает легко. И конь у него под стать всаднику, будто для конного боя обучен.
Понял молодой князь Иван: ещё несколько ударов отразит он, и настанет мгновение — срубит его татарин.
Разглядел Санька: князь в беде! Кинул коня в сечу и вовремя поспел. Отразил удар татарской сабли, достал ордынца, выбил его из седла…
Звенела сталь, кричали воины. Лилась кровь, и падали первые убитые.
— Не щади! — раздался голос князя Ивана.
А о какой пощаде могли подумать дворяне, когда бились на этом пятачке русской земли? Здесь они были в большинстве, чувствовали своё численное превосходство. Настигали ордынцев, секли с азартом и злостью. Бились упавшие лошади, и множество человеческих тел, неподвижных и дёргающихся, было разбросано по земле. Мало кто из тысячи успел кинуться в Угру, переправиться на другой берег.
Великий князь кинул саблю в ножны, промолвил:
— Пусть уходят и скажут, как мы недругов потчуем…
И отца, Ивана Третьего, мысленно представил — такого, как в тот вечер, когда он в Москву отъезжал, нерешительного, ослабленного духом. Что бы он сейчас сказал, увидев посеченных ордынцев?..
Подъехал Санька, положил ладонь на холку княжеского коня, ни слова не обронил. Однако молодой князь понял его:
— Так, Санька, свободу добывают: не золотом откупаются, её мечом берут.
На Угру государь воротился после схватки с ордынцами на переправе. Ничего не сказав молодому князю, он собрал воевод в своём шатре. Оглядев присутствующих, промолвил:
— Стоять будем до конца!..
Когда воеводы покидали шатёр, Иван Третий задержал сына:
— После того, что ты с ордынцами сотворил, о каком мире с Ахматом говорить можно?
Чуть погодя, будто пересиливая себя, добавил:
— И бояре на Думе с владыкой требуют сразиться с ордынцами… Когда на Угру ехал, видел, как пустеют деревни и люд города покидает, в лесах укрытия ищут… Татар боятся.
Иван Молодой глаз с отца не спускал, жалел его.
— Государь, не так страшны ордынцы, как они нам видятся. Предок наш, Дмитрий Донской, на Куликовом поле бивал их. Нам ли то в науку не пошло?.. Запугали они нас. Вот ты говоришь, люд по лесам хоронится. А не стыдно ли нам, что мы народ наш недругу на поругание отдаём?
Иван Третий поглядел удивлённо на сына, а тот продолжал:
— Аль у мужика русского сила иссякла? Ты бы, государь, на дворян в бою поглядел. Эвон как Санька удал! Меня от ордынца оборонил. Едва тот не срубил.
Промолчал Иван Третий, а молодой князь смотрел на отца испытующе. И был он в эту минуту так удивительно похож на свою мать, тверичанку Марию, что государю захотелось обнять сына, погладить его, как в давние детские годы, сказать слово доброе.
Однако нахмурился, бороду потеребил, а молодой князь тихо вышел из шатра.
Давно князь Холмский к молодому великому князю приглядывался. По всему видно, Господь умом его не обидел да и хваткой воеводы наградил. Хоть и молод, а государю посмел перечить, не согнулся, когда Иван Третий вздумал мириться с Ахматом и к тому сына звал…
Срывался мелкий дождь, и Холмский кутался в корзно. Началась непогода, и стояние на Угре всех утомило. Надоело бездействие и неопределённость. А сентябрь принёс к тому же и первую изморозь.
Ополченцы-крестьяне смекалистые, давно уже землянки отрыли, навесы поставили. Татарам что, у них всегда кибитки и вежи за ними следуют, кони на подножном корму, эвон какие табуны по всей степи играют…
Смотрит на всё это князь Даниил и никак в ум не возьмёт, как из этого стояния на Угре выпутаться? У Ивана Третьего не единожды собирались воеводы совет держать, а к согласию так и не пришли. Кому первому через Угру перебираться, кому первому начинать?
Видел князь Даниил, как уходили тумены Ахмата в набег на Речь Посполитую. Понимал, это хан совершает в отместку, что литовцы не выступили против Москвы. Но Казимир опасался крымцев. Менгли-Гирей держал Речь Посполитую в страхе…
И князь Даниил думал, что Иван Третий не напрасно посылал московского боярина и дьяка в Крым с дарами, поддержкой Менгли-Гирея заручился.
А может, не оттого крымцы не совершают набеги на Московскую Русь? Может, Менгли-Гирей зло на Ахмата держит за то, что тот пытался его с ханства согнать, да султан турецкий вступился?
