Но только не Адан.
Он дома почти каждый вечер, каждый уик-энд. Первым делом утром он заходит в комнату к Глории поцеловать дочку, приласкать ее, потом он готовит ей завтрак перед тем, как уйти на работу. И, возвращаясь вечером, прежде всего заходит к ней. Он читает ей, рассказывает всякие истории, играет.
И Адан не стыдится Глории. Он водит ее на долгие прогулки по кварталу Рио. Берет с собой в парк, на ланчи, в цирк – везде. Все владельцы магазинов знают девочку – они дарят ей конфеты, цветы, дешевые колечки, заколки для волос, браслеты, всякие хорошенькие безделушки.
Когда Адану приходится уезжать по делам – как сейчас, в обычную поездку в Гвадалахару навестить Тио, а от него в Кульякан с кейсом наличных для Гуэро, – то он звонит домой каждый день, несколько раз на дню, чтобы поговорить с дочкой. Рассказывает ей анекдоты, всякие забавные случаи. И отовсюду привозит ей подарки – из Гвадалахары, Кульякана, Бадирагуато.
В поездках к врачам, куда он может – всюду, кроме Соединенных Штатов, – он сопровождает Люсию с дочкой. Он стал экспертом по кистозной лимфографии – читает, изучает, задает вопросы; он поощряет, предлагает вознаграждения. Жертвует огромные деньги на исследования, исподволь побуждая к тому же своих партнеров. У них с Люсией красивые вещи, прекрасный дом, но они могли бы позволить себе купить еще лучше и гораздо больше, если б не тратили столько денег на докторов, пожертвования, на обеты, мессы и благодарственные молитвы, на игровые площадки и клиники.
Люсия этому рада. Ей не нужно вещей красивее и дома побольше. Ей не нужно – и она никогда не захочет – роскошного и, если честно, безвкусного особняка, в каких сейчас живут другие
Люсия и Адан отдали бы все, что у них есть, любой родитель отдал бы какому угодно доктору или Богу, всем докторам и всем богам, только бы вылечили их ребенка.
Чем меньше надежд на науку, тем фанатичнее религиозность Люсии. Она больше верит в чудо, чем в сухие цифры медицинских отчетов. Благодеяние от Бога, от святых, от Девы Марии Гваделупской способно в мгновение ока, в одно биение сердца уничтожить все эти цифры. Она не вылезает из церкви, она ежедневно причащается, приводит приходского священника отца Риверу домой на обеды, на частную молитву и обсуждения Библии. Может, ее вера недостаточно глубока? (Может, какое-то ее сомнение мешает действию
Чтобы порадовать жену, Адан отправляется на встречу со священником.
Ривера человек неплохой, пусть даже чуть глуповат. Адан сидит в кабинете священника, через стол от него, и говорит:
– Надеюсь, вы не поддерживаете Люсию в убеждении, будто недостаток ее веры мешает лечению нашей дочери?
– Конечно нет. Я бы никогда такого не сказал и даже не подумал.
Адан кивает.
– Но давайте поговорим о вас, – говорит Ривера. – Как, Адан, я могу помочь
– Да у меня все хорошо.
– Наверно, вам нелегко.
– Жизнь вообще нелегкая штука.
– А какие отношения у вас с Люсией?
– Все прекрасно.
Ривера делает умное лицо и спрашивает:
– А в спальне? Могу я спросить? Как супружеские…
Адан успешно скрывает усмешку. Его всегда смешит, когда священники, эти добровольные кастраты-евнухи, рвутся давать советы по сексуальным вопросам. Это как если б вегетарианец предлагал приготовить для тебя барбекю. Тем не менее, очевидно, Люсия обсуждала их сексуальную жизнь со священником, иначе у этого человека никогда не хватило бы нахальства затрагивать эту тему.
Но дело в том, что и обсуждать-то тут нечего.
Никакой сексуальной жизни нет. Люсия панически страшится забеременеть. А так как Церковь запрещает контрацепцию, всякие противозачаточные средства, а она ни на капельку не отклонится от полного и всецелого подчинения законам церкви…
Адан уже сотни раз убеждал ее, что шансы опять родить ребенка с врожденным дефектом тысяча к одному, даже миллион к одному, но логики для нее не существует. Она знает, что он прав, но как-то ночью со слезами признается ему, что ей невыносимо само воспоминание о той минуте в госпитале, когда ей сказали, когда она увидела…
Ей нестерпима даже мысль о возможности снова пережить такую минуту.
Люсия несколько раз поддавалась его уговорам – в безопасные дни, конечно, – но лежала как замороженная. Ужас и чувство вины, подумал Адан, не возбуждают.
Правда в том, хочется сказать ему Ривере, что для него это не важно. Он занят на работе, занят дома, и вся его энергия уходит на ведение бизнеса (своеобразный характер этого бизнеса никогда не обсуждается), на заботу об очень больной, имеющей серьезные физические недостатки девочке и попытки найти лечение для нее. В сравнении со страданиями их дочери мучения из-за отсутствия сексуальной жизни – сущие пустяки.
– Я люблю свою жену, – говорит он Ривере.
– Я всячески убеждал ее родить еще детей, – говорит Ривера. – Чтобы…
Ну довольно, думает Адан. Это уже оскорбительно.
