– Отец, – перебивает он, – сейчас наша главная и единственная забота – Глория.
Адан оставляет на столе чек.
Идет домой и рассказывает Люсии, что разговаривал с отцом Риверой и беседа эта укрепила его веру.
Но верит Адан по-настоящему только в цифры.
Ему больно наблюдать грустную веру жены в чудо, он понимает, что Люсия лишь с каждым днем причиняет себе все больше страданий. Адан знает наверняка: никогда не лгут только цифры. Он каждый день занимается цифрами, принимает важные решения, исходя из цифр, и знает, что математика верна для всей вселенной, а математическое доказательство и есть единственно верное.
А цифры говорят, что их дочери с возрастом будет становиться только хуже. И жаркие исступленные молитвы его жены остаются то ли неуслышанными, то ли безответными.
Все надежды Адан возлагает на науку; может, кто-то где-то выведет нужную формулу, откроет волшебное лекарство, сделает хирургическую операцию, которые посрамят Бога и Его окружение бесполезных святых.
Но пока что предпринять ничего нельзя, кроме как переставлять ноги в этом бесполезном марафоне.
Ни Бог, ни наука не в силах помочь его дочери.
Кожа Норы тепло порозовела от горячей воды в ванне.
На ней толстый белый махровый халат, на голове тюрбаном накручено полотенце. Она плюхается на диванчик, закидывает ноги на кофейный столик и берет в руки письмо.
– Так ты собираешься? – спрашивает она.
– Собираюсь – что? – переспрашивает Парада; вопрос отрывает его от сладкой музыки альбома Колтрейна, льющейся из стерео.
– Уйти в отставку?
– Не знаю. Наверное, да. Письмо ведь от самого папы…
– Но ты же сказал, что это всего лишь просьба, – возражает Нора. – Он просит, а не приказывает.
– Это так, из вежливости. А суть одна. Папе в просьбах не отказывают.
Нора пожимает плечами:
– Всегда бывает первый раз.
Парада улыбается. Ах, бесшабашная бравада юности! Это, размышляет он, одновременно и недостаток, и достоинство молодежи: у них так мало почтения к традициям, а еще меньше к авторитетам. Вышестоящий просит тебя сделать что-то, чего ты делать не желаешь. Все легко и просто – откажись.
Но было бы куда легче согласиться, думает он. И не только легче – соблазнительнее. Уйти в отставку и стать опять простым приходским священником. Или принять назначение в монастырь – на «период размышлений», возможно, так они назвали бы это. Время для созерцания и молитв. Это так чудесно после постоянных стрессов и ответственности. Бесконечных политических переговоров, нескончаемых усилий раздобыть еду, жилье, медикаменты. Это тяжкое бремя, печалится он, вполне отдавая себе отчет, что он начинает жалеть себя. И вот теперь папа не просто желает освободить меня от тяжкой ноши, но просит, чтобы я отдал ее.
И даже отнимет силой, если я покорно с ней не расстанусь.
Вот этого Нора не понимает.
Она уже несколько лет приезжает к нему в гости. Сначала это были короткие наезды на пару дней, она помогала в приюте для сирот за городом. Потом визиты стали длиннее, она стала задерживаться на две-три недели, а вскоре недели превратились в месяцы. Возвращаясь в Штаты, она занималась тем, чем обычно, чтобы заработать на жизнь. Но приезжала сюда снова и снова.
И это радует отца Хуана, потому что она оказывает неоценимую помощь приюту.
К собственному удивлению, Нора научилась делать то, что требовалось, и делать очень хорошо. И присматривать за дошколятами, и контролировать, казалось, бесконечный ремонт сантехники, и вести переговоры с подрядчиками о стоимости строительства нового здания. Она ездила на центральный рынок в Гвадалахару закупать продукты на неделю, самые свежие и по низкой цене.
Сначала всякий раз, когда возникала новая проблема, Нора плаксиво заводила один и тот же припев: «Я же ничего в этом не понимаю!» – и получала от сестры Камеллы все тот же ответ: «Ничего, научишься».
И она училась и научилась. Стала настоящим экспертом в хитросплетениях сантехнического ремонта в третьем мире. Местным подрядчикам и нравилось, когда она приходила – очень красивая! – но они и терпеть этого не могли, ведь она была жесткой и неумолимой. Они восторгались (хотя их и шокировало), когда видели, что к ним идет эта женщина и отрывисто бросает по-испански с сильным акцентом, но вполне понятно:
А в другой раз она могла быть такой чарующей и обаятельной, что они давали ей все, что она просила, с минимальной наценкой. Она смотрела на них прекрасными томными глазами, улыбалась своей особенной улыбкой и говорила, что крыша просто
Нет, неба они не видели. Они видели ее лицо и фигуру, и если совсем по-честному, то душу, и они шли и ремонтировали распроклятую крышу. Они знали, деньги за ней не пропадут, деньги она раздобудет, потому что кто же в епархии посмеет ей отказать?
Да никто.
Ни у кого не хватит храбрости.
