Тем временем губернаторская чета подъезжала к Херндону, где для них была приготовлена комната в гостинице. Долгие мили – ввиду удивительной неспособности наслаждаться компанией друг друга и хоть как-то контактировать – оба ехали молча. Даже с собственной женой губернатору было непросто поделиться убеждением, что люди встречаются друг с другом разве что от скуки или ради выгоды. Он хорошо понимал, что визит губернатора – событие немалое. Их приезд был призван стать дебютом для новой миссис Бёрбанк. Свой резон имелся и у губернатора – Бёрбанки вкладывали в его компанию тысячи долларов, и он не желал их терять. Что же он чувствовал теперь? Жалость. Он жалел жену Бёрбанка.
– Кто бы мог подумать, что Джордж Бёрбанк женится на такой красивой женщине.
– Подкури-ка мне сигарету. Не такая уж она и красивая. Ужасный сквозняк в машине! Впрочем, даже если она и симпатичная, она напугана и только делает вид, что привычна к коктейлям. Они явно на нее подействовали.
– Не заметил.
– Она едва на ногах стояла. Ты просто не хотел замечать.
– К слову о том, кто что заметил – как тебе та цветочная композиция на угловом столике?
– Если это можно так назвать…
– Так как тебе?
– Довольно остроумно. Так и напрашивается на комплимент.
– Почему же ты его не сделала?
– Это ты должен был сделать. Какой женщине понравится, что другая женщина называет ее умной. С таким же успехом ее можно назвать хищницей.
– Едва ли она хотела, чтобы ее назвали умной.
– Кто знает… – И они замолчали.
То справа, то слева мелькали огни проносящихся мимо ранчо. Когда супруги въехали в Херндон, губернаторша произнесла ровно то, чего так опасался ее муж. Высказала ту пугающую мысль, что занимала и его голову.
– …долго она не продержится, – закончила она.
Едущая впереди машина внезапно сбавила скорость, заставив губернатора резко нажать на тормоза и сделать вид, что он ничего не услышал. Смысла в этом особо не имелось: он прекрасно знал, что жена в курсе – слушал он всегда и всегда все слышал.
– Что ты говоришь?
– Думаю, она уже уронила себя.
– Ты всегда слишком быстро судишь о людях.
– Перед тем, как мы сели в машину, она сказала престранную вещь. Она сказала: «Вы были очень добры».
– И что, черт подери, в этом странного? – парировал губернатор.
– А ты чего разнервничался? – улыбнулась ему супруга. – Дай-ка еще сигарету.
Из темноты выскочила собака, и машина едва ее не сбила.
– Ей-богу, – тихо проговорил губернатор, – ты слишком много куришь.
Стояли ясные дни, солнце все дальше уходило на север. Новорожденные телята замерзали, не успев встать на ноги, рождались с изогнутым хребтом, застывшим в форме буквы S, или из-за кривых ног подворачивали при ходьбе копыта. Были в ту весну и мертворожденные – мелкая пожива для зоркоглазых сорок, что, задрав клюв, следили за каждым отелом, и для исхудалых койотов, рыскающих неподалеку от ранчо по кромке вспыхнувшего зеленью ивняка.
С гор начинал сходить снег. Среди кустов полыни в бархатистой листве появлялись первые колокольчики, в поисках подходящих для гнезд мест сновали мелкие птицы. Наступило время клеймить скот – три тысячи голов. Кастрировав пятнадцать сотен, Фил не мог надивиться на нож в его руках. Лезвие износилось от сотни подтачиваний, однако орудие за время службы оскопило пятнадцать тысяч молодых бычков. Был и другой нож до того, а до него еще один. Когда последний теленок поднялся и в ужасе, растопырив от боли ноги, помчался к стаду, Фил взглянул на стремительно клонившееся к горизонту солнце. В загоне стоял такой рев, что собственных мыслей не слышно; а пыль поднялась такая, что нечем и вздохнуть.
Кто не устанет после недели подобной работы? Отерев лезвие о штанину, Фил щелкнул складным ножом и каким-то образом умудрился порезать палец.
– Проклятье! – гаркнул он, доставая из кармана бандану.
Кастрировать пятнадцать сотен голов и порезаться, складывая нож! Впрочем, раны на нем заживали быстро.
– Что ж, толстяк, полагаю, мы закончили, – ухмыльнулся Фил и ударом ноги засыпал землей слабеющий костер.
– Похоже на то, – согласился Джордж, цепляя за луку седла свернутую в кольцо веревку.
Вокруг загона, пряча нос между лапами, лежали спокойные, но бдительные собаки, уже потерявшие всякий интерес к бычьим яйцам. Двое ковбоев, что помогали братьям, натягивали на потные тела свои голубые рубашки.
В день, когда из Херндона приехал Питер, работники ранчо гнали к лесу молодых бычков и коров, на чьих боках от свежих клейм уже начала слезать кожа. От растоптанных копытами листьев поднимался густой запах полыни. Впереди ждала прохлада горных просторов.
