Может быть, он ожидал, что я обрадуюсь. Но у меня не получилось. На Мастера я был обижен — глубоко и всерьез. Пожалуй даже, обида — не то слово. Я посмотрел Уве-Йоргену в глаза — и встретил его грустный взгляд.
— Не надо, Ульдемир, — сказал он и даже поднял руку в предостерегающем жесте. — Не объясняй. Я знаю. И глубоко тебе сочувствую.
Но я уже не мог сдержаться.
— Когда он забрал ее, он отнял у меня все! Дьявол, он же понимал, что она для меня значит!
— Я знаю. И он знает. Но она была там очень нужна. И сейчас очень нужна. Весьма напряженные времена, Ульдемир. Кроме того, ты ведь не остался в полном одиночестве. Она родила тебе…
— Если бы не это, — буркнул я, — вряд ли ты застал бы меня в этом мире. Ладно, давай-ка самую малость помолчим.
Я остановился — как бы для того, чтобы полюбоваться выставленным в витрине набором кожаных чемоданов, объемом от атташе-кейса до сундука моей бабушки, но все — одного фасона. Этакая кожаная «матрешка», но отнюдь не бесполезная.
— Ты желаешь купить это? — спросил Рыцарь.
Мои желания тут роли не играли: комплект стоил не дешевле пристойного автомобиля. Однако я не успел объяснить это — да, пожалуй, все равно не стал бы. Не люблю выглядеть бедным родственником.
— Не покупай, — сказал Уве-Йорген. — Сделаешь это в другой раз. (Немцы все-таки страшно наивный народ и не понимают, что у нас, россиян, этого другого раза может и не быть: «Аэрофлот» опять задерет цену — и прощай, Макар, ноги озябли.) На этот случай чемоданы тебе не понадобятся, ибо ехать придется налегке.
— Налегке не получится, — сказал я. — Жаль, что ты раздумал съездить к нам: тогда понял бы, что наши не возвращаются из-за границы налегке. Мы очень заботимся о процветании вашей торговли. Иначе где вы возьмете деньги, чтобы помогать нам?
Кажется, Рыцарь не оценил моей иронии.
— О да, — сказал он, — я представляю себе. Однако ты поедешь не в Россию. Отнюдь.
Мы миновали еще с полдюжины витрин, прежде чем я ответил, собрав в кулак всю свою решимость:
— Никуда я не поеду. Я достаточно стар, чтобы оставаться самим собой вместо того, чтобы переселяться в черт знает чье тело и пускаться в разные авантюры.
— Нет, — возразил он, кажется, не очень удивившись моему отказу. — Перевоплощаться не понадобится. На этот раз ты сможешь остаться самим собой.
— На этот раз я останусь самим собой во всем, включая место пребывания. Что мне до неурядиц Вселенной, если у меня забрали… Но что толку повторять, если ты не желаешь понять.
— Я понимаю. — Он произнес это слово протяжно, чуть ли не нараспев. — И Мастер понимает, и Фермер, и весь экипаж. Но здесь играют роль два обстоятельства. Первое: в свое время ты дал слово эмиссара. Это, Ульдемир, то же самое, что воинская присяга. Освободить тебя от данного слова мог бы только Мастер. Но он не освобождает.
— Ах, милый Мастер! — сказал я. — Старый человеколюбец! Как он обо мне заботится! Ну, а каково же второе обстоятельство?
— Она тоже просит тебя об этом.
Я невольно согнул руку, чтобы убедиться, что сердце все так же тарахтит на своем месте: на миг мне почудилось, что оно куда-то провалилось.
— Ты видел ее? Говорил с ней?
— Ну, разумеется! Кем бы я был, если бы не повидался, не поговорил с нею, зная, что меня посылают, чтобы пригласить тебя.
— Ну рассказывай же! Как она там? Или ее уже послали куда-нибудь в очередное чертово пекло?
— Она была еще там. Ты ведь знаешь: после окончательного перехода дается какое-то время, чтобы человек мог привыкнуть к своему новому положению. Как она? Ну, ей, кажется, тоже не хватает тебя — и дочери, конечно же. Но извини, подробнее я расскажу как-нибудь в другой раз. Она просит — вот то, что тебе нужно знать сейчас.
— А ты не врешь. Рыцарь? — спросил я с подозрением. — Может быть, решил применить солдатскую хитрость?
Он, по-моему, обиделся всерьез.
— Одно из двух, Ульдемир: или «врешь», или «Рыцарь». Рыцари, как ты должен бы знать, не лгут. Если они рыцари. Не оскорбляй меня, будь добр.
— Извини, — проворчал я. — И все равно. Не хочу его видеть.
— Он понимает это. Почему бы иначе он послал меня? Приглашение можно было бы передать тебе и более простым способом. Но подумай хорошенько: если ты сейчас откажешься, что же ты скажешь ему — и ей — когда встретишься с ними?
— Если встречусь…
— А ты что — рассчитываешь на бессмертие в этом мире? Этого, как мне кажется, никто тебе не обещал… Ты ведь захочешь снова быть с нею — потом, когда здесь тебя уже не останется?
— Господи, что за идиотский вопрос!
— Так вот: она ждет тебя, и будет ждать столько, сколько потребуется. Но, по-моему, сейчас тебе еще рано уходить отсюда насовсем. Ты, собственно, и сам это сказал. Не так ли?
— Так, — признал я. — Хочется, чтобы дочка выросла при мне.
— Ну вот. А сейчас — только непродолжительная командировка. И надо, чтобы отправился именно ты. Я был готов взять все на себя. Но мне это не по силам.
— Почему?
— Потому, что условия, в которых придется работать, хотя и не копируют, но все же в определенном смысле походят на те, какие сейчас существуют в твоей стране. Так что твой опыт очень важен.
