Страж остался в холле, а Советник повел камердинера по анфиладе комнат. Одна за другой, они оставались позади.
— Донк Советник, вы, кажется, ведете меня в спальню?
В следующей комнате, куда они вступили, сильно пахло лекарствами, а на столах из розовых и оранжевых сортов дерева Раш, уже больше не произраставшего на планете (один такой столик был ценнее современного самолета) стояли какие-то медицинские приборы, аппараты, в углу возник автоклав, не более уместный здесь, чем железный контейнер для мусора. Автоклав огорчил Эфата, а остальное — встревожило.
— Властительница захворала? Серьезно?
— Властительница в добром здравии. Не задерживайтесь. Нас ждут.
— Но тогда зачем…
— Я сказал вам: увидите сами.
Наконец они подошли к последней двери.
— Донк Советник, но это же спальня Ее Всемогущества! Я надеюсь, вы не ведете меня в спальню?
— Я веду вас туда, где вам следует находиться.
И Советник отворил дверь.
На кровати Жемчужины кто-то лежал. Но не она: она сидела в креслице рядом с кроватью и держала лежавшего за руку.
— Подойдите ближе, — приказала она.
Эфат подошел и взглянул.
На постели лежал Властелин Изар. Глаза его были закрыты.
Эфат опустился на колени рядом с кроватью, даже сам не контролируя своих действий. Он прижался губами к бессильно лежавшей поверх белоснежного одеяла руке. Потом повлажневшими глазами посмотрел на Жемчужину.
— Он жив, — сказала она. — Недавно на несколько минут пришел в себя. Хотел видеть вас.
— Я… Конечно! Великая Рыба, Властелин жив! Будет ли мне позволено остаться здесь? Я готов… все, что угодно…
— Вы останетесь, даже если не захотите этого. Потому что никто в Жилище, никто во всем городе не должен знать того, что теперь знаете вы.
— Разумеется! Благодарю, благодарю вас. Жемчужина Власти…
Он забыл в этот миг об историке, ожидающем ключа, как забыл бы обо всем на свете. Властелин здесь, и он, Эфат, будет ухаживать за ним. Днем и ночью.
— Ну вот, — сказала Ястра Ульдемиру. — Теперь я смогу отдохнуть. И не нужно никаких дополнительных сестер. Этот старик стоит трех, если не больше.
Послышались шаги.
— Ну, вот он, наконец. Все-таки, в старости люди становятся страшно медлительными.
— По-моему, нет. Скорее, это несут мой ужин. Вам лучше спрятаться.
— А если все же Эфат? Вы не хотите, чтобы он вас увидел…
— Придется прятаться обоим. Если ужин — выйду я. Если камердинер — вы.
Времени на раздумья не оставалось. Стараясь ступать потише, историк и Леза скрылись в коридоре.
Замок сыграл свою протяжную ноту.
Они стояли в темном коридоре. Рука Хен Гота легла на плечо Лезы. Легким движением она сбросила руку. Он не повторил попытки.
— Ужин, — прошептала она. И вышла. Страж собрал обеденную посуду, составил на поднос. Беглым взглядом окинул комнату. И вышел, не сказав ни слова. Ключ повернулся. Леза обождала, пока шаги не отдалились на безопасное расстояние.
— Можете выйти, — сказала она.
Историк вышел, держа в руке связку бумаг.
— Жертвую вам половину, — сказала Леза. — Даже больше. Мужчины, по-моему, всегда испытывают голод. Но, к сожалению, нет второго прибора. Вы не запаслись случайно?
— О чем вы? А-а. Нет… — рассеянно откликнулся он, пробегая глазами документ — кажется, какое-то донесение, написанное от руки, но украшенное печатью размером чуть ли не с блюдце. — Нет-нет, спасибо, но я совершенно не хочу есть. — Он пролистал еще несколько бумаг. — Великая Рыба, какой клад здесь…
— Я успела прочитать довольно много… Да садитесь же, не придерживайтесь приличий так неукоснительно. Мы не в том положении.
— Но я и в самом деле… Кроме того, я полагаю, Эфат сообразит, что я остался без ужина — и обеда тоже, но об этом он вправе не знать.
— Вот и начинайте.
— Потом… после вас.
— Я беру себе вилку, а вам придется обойтись ложкой.
— Мне не привыкать, — сообщил он все так же отвлеченно, не открывая глаз от бумаг. — Вы прочитали, говорите? Завидую. Нет, я не уйду отсюда, пока не разберусь во всем. Я занимаюсь историей достаточно давно, но такого себе не представлял. Для ученого этого хватит на всю жизнь, да что — на две, на три жизни!
Через несколько минут Леза отодвинула тарелку.
— Уступаю вам место. Только придется есть прямо из салатницы, а это — с блюда.
— Да-да, — откликнулся он и сел на освобожденный Лезой стул. Еду отодвинул в сторону, перед собой положил бумаги.
— Мне с детства внушали, что читать за едой — значит, демонстрировать свою невоспитанность.
— Да, — согласился он, — я скверно воспитан, это правда. — Со вздохом отодвинул бумаги в сторону и потянулся за салатом. — Подумать только — если бы мне не пришло в голову искать этот архив, он еще сколько-то лет оставался бы неведомым науке…
— Но ведь вы, если я правильно вас поняла, занимаетесь совсем другой историей?
— Занимался, это верно. Но боюсь, что этому пришел конец.
— Почему?
— Потому что для ее создания пришлось воевать. Наверное, никакая история не стоит того, чтобы за нее умирали. Тогда она теряет естественность. Становится похожей на театральное представление.
— Вы жалеете, что взялись за этот труд?
Он вскинул голову.
