— Почему? Театр ведь — искусство! История — тоже. Во многом. Почему мне надо было отказываться от творчества?
— Из-за войны хотя бы.
— Ну, я ведь не думал… — Он помолчал, прожевывая. — Но теперь все больше думаю, что я виноват во многом. В той беде, которую теперь приходится переживать.
— Вы о войне? Но разве это беда? Победы украшают жизнь, как и вашу историю.
— Но сейчас-то победы не будет. Мы уже разбиты, если говорить откровенно.
— Н-не понимаю. Мы? Разбиты?
— Вы что — сегодня родились? Где вы были все последнее время?
— По-моему, я рассказала вам об этом. Вы не слушали? Могу повторить: здесь я была, здесь. И никто не сообщал мне новостей. Разбиты?
— Ах да, простите, вы действительно говорили. Нет, я слушал, конечно, но в то же время что-то меня постоянно отвлекало.
— Я рассержусь. Что вас отвлекало, когда я говорила?
— Вы. Я смотрел, как вы рассказываете.
— Вы… вы не должны говорить так.
— Но если это так и было?
— Тем более. Не надо. Если все действительно так плохо, как вы сказали…
— Это вы насчет войны? Да, так. А может быть, и еще хуже. Но, в конце концов, не ваша же это вина!
— Я уверена, что моя. Хотя я и не хотела, чтобы получилось так…
— Нет. Виноват я. Если бы не эта моя идея насчет Новой Истории?
— Но что же в ней было плохого? Вы ведь никого не подговаривали воевать?
— Этого только не хватало бы. Нет, конечно. Но я историк. И мог бы вовремя сообразить, что именно так и получится. Потому что мы просто не умеем иначе. Мы привыкли решать силой все — начиная от женитьбы и кончая собственной историей. Силой!..
— Да. В этом вы правы. Я тут успела прочитать немало бумаг, и везде — сила или если не сила, то подлость… Но ведь и силу можно применять по-разному. Если вы побеждаете в войне — это разве плохо? Людям ведь от этого становится только лучше, разве не так?
— Наверное, все-таки нет. Потому что им-то, может быть, и становится чуть лучше жить — на краткое время, однако сами они становятся еще немного хуже — а может быть, и много. Привыкают брать силой. Признают силу достоинством, уравнивают силу с правдой. И потом, когда эту силу применяют уже к ним — они покоряются, именно потому, что признают за силой правоту. Вот сейчас нас разобьют — и мы смиримся, мы признаем, что победившие — правы.
— Вот в этом и заключается моя вина. В том, что нас разбили. Или еще разобьют — все равно.
— Можно подумать, что это вас назначили Верховным Главнокомандующим…
— Вы даже не понимаете, как вы близки к истине. Он мне верил!
— Разве не следовало вам доверять?
— Ну… Надо было понять, что я тоже могу ошибаться.
— Вы слишком много хотите. Он ведь любит вас?
— Сейчас — не знаю. Если он догадался… Но тогда, по-моему, любил. Как и я его. Но мне кажется… я не смогу больше увидеть его. У меня просто не хватит сил — взглянуть ему в лицо. Наверное, мне лучше было бы умереть.
— Это невозможно. Вы больше не одна.
— Только это меня и держит… Хен, мне надо бежать. Куда угодно. Скрыться. Чтобы спокойно все обдумать…
— Точно так же и мне. Но я не знаю никого, кто бы захотел мне помочь.
— Я тоже. Нет, я думала, что такой человек есть. Но теперь поняла… узнала, что на него рассчитывать нельзя. Он-то и виноват во всем. Претендент Миграт.
— Кто это? Я не знаю такого имени. Претендент? На что?
— Сейчас я покажу вам один документ… Я спрятала его отдельно.
Леза встала, пошарила под матрацем. Вынула бумагу.
— Вот, смотрите. Вы все поймете.
Хен Гот сперва пробежал бумагу, потом прочитал медленно, слово за словом.
— Ошеломляюще… Это единственный документ?
— Нет. Здесь их целая пачка…
— Дайте. Я хочу побыстрее просмотреть все.
— Я думаю, нам надо прежде всего спастись отсюда. Я возьму все это с собой.
— Да, наверное, так будет лучше всего. Спастись.
— И забрать все это. Понимаете? Без этих бумаг он ничего не сможет доказать — о своем праве…
— Дело не только в этом. Леза, бежать надо для того, чтобы разыскать его. И убить.
— Вы говорите так жестоко…
— Он этого заслуживает. И у меня есть личные причины хотеть его смерти. Если бы они были у вас…
— У меня они есть.
— Тогда вы должны помочь мне.
— Не знаю… Я никогда…
— Я тоже. Но теперь… Однако об этом мы еще успеем поговорить. Вы знаете, я начинаю серьезно беспокоиться. Где старик? Ах, напрасно я позволил ему унести ключ…
— Теперь поздно жалеть.
— Но как же мы выйдем отсюда без ключа?
— Утром мне принесут завтрак…
— Ну, и… А, я понимаю, что вы имеете в виду. — Историк поежился, и это его движение не прошло незамеченным.
— Я понимаю: от этой мысли вам не по себе.
— Вы угадали.
— Но как иначе?
— Может быть, удастся уговорить сторожа…
— Бесполезно. Я уже пыталась.
— Ну что же, если другого выхода не найдется…
— Поверьте мне: нет.
— Тогда — утром…
— Утром мы должны освободиться. А пока советую вам отдохнуть. Ложитесь на мою кровать…
— Это невозможно! А вы?
— О, за время, что я провела здесь, я успела выспаться на много дней вперед. Не беспокойтесь за меня. Я побуду в архиве, там далеко еще не все прочитано…
