274 В письме к Э. Роналд от 15 декабря 1956 г. (П, с. 255) Толкин пишет: «Я – христианин, а если точнее – римский католик, и я вижу «историю» как одну «долгую борьбу, обреченную на поражение» – хотя она и содержит (а в легендах еще ярче и трогательнее) некоторые образцы или проблески конечной победы». Для христианина «конечная победа» Добра во Вселенной – Рождество Христово, но жизнь Христа на земле окончилась распятием – т. е. видимым «поражением». Однако Воскресение Его из мертвых, предваряющее всеобщее Воскресение, превращает это «поражение» в победу, хотя и лежащую «вне» исторического времени. Та же судьба ждет и силы Добра во времени: видимое распятие с пришествием Антихриста в конце истории и окончательное торжество с концом истории и Вторым Пришествием Христа. Но и до пришествия Антихриста история, по Евангелию и Апокалипсису, представляет собой ряд катастроф и гонений на «верных». Христос произносит далекие от исторического оптимизма слова о Своем будущем Пришествии на землю: «Сын Человеческий пришед найдет ли веру на земле?» (Лк., 18:8).
275 На толкиновской концепции «волшебства» и «магии» необходимо остановиться подробнее. Через всю книгу проходит различение этих двух понятий, какими бы словами то и другое ни называлось в английском и русском языках. Пристальное рассмотрение показывает, что ни тот ни другой язык не дает адекватных слов для отображения того, что хотел сказать Толкин, и сейчас станет видно почему. В письме к М. Уолдмену (1951 г., П, с. 146) Толкин пишет: «…Под… магией… я разумею всякое использование внешних планов бытия и внешних приспособлений – вместо развития внутренних сил и талантов; в некоторых случаях даже таланты можно использовать с извращенными целями, для того чтобы с их помощью над чем-либо господствовать – например, чтобы разворотить мир бульдозерами или, скажем, подчинить себе чужую волю… Очевидный пример тому в современном мире – Машина (она гораздо ближе к магии, чем принято обычно думать). Я прибегал к слову «магия» далеко не всегда. Владычица эльфов, Галадриэль, упрекает хоббитов в том, что они применяют это слово без разбора и к чарам Врага с его машинами, и к эльфам. Дело в том, что для эльфийских «волшебств» подходящего слова попросту не существует, а «магией» я это назвать никак не могу. Люди всегда путали эти смыслы. Эльфы для того и введены мною в повествование, чтобы показать разницу. Их «магия» – отнюдь не магия: это Искусство, освобожденное от наложенных на него человеческих ограничений. Для него требуется меньше усилий, творится оно быстрее, и результат его совершеннее, а именно – он в точности соответствует замыслу. Цель этого «волшебства» – чистое искусство, а не власть над миром, вспомогательное, «малое» творчество, а не господство над Большим Творением и тираническое его переустройство. Эльфы, по крайней мере в границах этого мира, бессмертны, а потому их печаль – скорее о тягостях и скорбях, которые влечет за собою в этом мире бессмертие, чем о смерти. Враг же, когда ему сопутствует удача, желает, «естественно», только абсолютного господства, и потому он – Властелин Магии и машин; но тут возникает проблема – ведь это устрашающее зло каждый раз возникает, причем снова и снова, из корня, по видимости, доброго, а именно – из желания облагодетельствовать мир и людей, причем мгновенно и согласно планам самого благодетеля…»
