— Будь уверен, что это так, — ответил ему Элронд. — Ибо в Средиземье много могучих сил и царств, неведомых вам, поскольку они скрыты от вас. Андуин Великий течёт мимо многих берегов, прежде чем достичь Аргоната — Ворот Гондора.
— Но было бы хорошо, — вмешался Глоин, — если б эти разрозненные силы объединились и начали действовать согласованно. Ведь есть и другие кольца, не столь опасные, которые могли бы помочь нам в этом. Семь, к несчастью, потеряны для гномов, если Балин не нашёл кольца Трора, которое было последним. Никто не слышал о нём с тех пор, как Трор погиб в Мории. Теперь, пожалуй, не стоит делать тайны из того, что среди, надежд, которые питал Балин, уходя, была и эта.
— Балин не найдёт кольца в Мории, — сказал Гэндальф. — Трор отдал его своему сыну Траину, но от Траина к Торину оно не перешло. Кольцо было отнято у Траина с помощью пыток в подземельях Дол Гулдура. Я опоздал.
— Увы и ах! — воскликнул Глоин. — Когда же придёт день нашей мести? Однако, есть ещё Три. Как насчёт Трёх Колец эльфов? Говорят, что это очень могущественные Кольца. Разве перворожденные не продолжают хранить их? Хотя они тоже были изготовлены в древности Чёрным Властелином. Неужели эти Кольца бесполезны? Я вижу здесь перворожденных. Что скажут они?
Эльфы не ответили.
— Разве ты не слышал меня, гном Глоин? — после долгого молчания спросил Элронд. — Три выкованы не Сауроном; он даже никогда не прикасался к ним. Но о них запрещено говорить. Даже в этот час сомнений я могу сказать лишь следующее: они не бесполезны, но они не могут служить оружием. Их сила не в том, чтобы побеждать или покорять. Те, кто сделал их, не стремились получить силу, власть или груды сокровищ, а желали лишь знаний и способности творить и исцелять, чтобы сохранить мир незапятнанным. И в некоторой степени эльфы Средиземья добились этого, пусть даже ценой печали. Но все труды тех, кто владеет Тремя, пойдут прахом, а сердца и мысли их будут открыты Саурону, если он снова получит Кольцо Всевластья, — тут было бы лучше, если бы Трёх никогда не существовало. Именно к этому стремится Враг.
— В таком случае, что же произойдёт, если Кольцо Всевластия будет по твоему совету уничтожено? — спросил Глоин.
— Мы точно не знаем, — грустно ответил Элронд. — Некоторые надеются, что Три Кольца, до которых Саурон никогда не дотрагивался, получат свободу и их владельцы смогут исцелить раны, оставленные Врагом. Но возможно, что, когда не станет Кольца Всевластья, Три Кольца тоже потеряют свою силу, и тогда многие прекрасные вещи постепенно исчезнут и будут забыты. Думаю, что произойдёт последнее.
— Однако эльфы готовы пойти на это, — проговорил Глорфиндель, — лишь бы могущество Саурона было сломлено, и угроза его воцарения исчезла навеки.
— Что возвращает нас к необходимости уничтожить Кольцо, — сказал Эрестор, — однако не приближает к решению этой задачи. Есть ли у нас силы, чтобы добраться до Огня, в котором оно было сделано? Я сказал бы, что это путь, внушённый отчаянием — или даже глупостью, — если бы не всем известная мудрость Элронда, которая не изменяла ему очень долго, не запрещала мне это.
— Отчаяние или глупость? — откликнулся Гэндальф. — Это не отчаяние, ибо отчаявшимися можно назвать лишь тех, кто заранее признал свое поражение. Но не нас. Признать неизбежность опасного пути, после того, как все прочие пути рассмотрены и отвергнуты, — и есть истинная мудрость, хоть глупостью кажется она тем, кто цепляется за ложную надежду. Так пусть же глупость станет нашим плащом, завесой, застилающей взор Врага! Ибо он весьма мудр и придирчиво взвешивает всё до волоска на весах своей злобы. Однако единственная мера, которую он знает, это жажда власти, стремление к ней. И лишь по ней судит он все сердца. Ему и в голову не придёт, что кто-то может отказаться от власти, что, имея Кольцо, мы захотим уничтожить его. Подобной попытки он не сможет предвидеть.
— По крайней мере, не сразу, — сказал Элронд. — Дорога в Мордор очень опасна, однако это единственный путь к победе. Но ни сила, ни мудрость не даст на ней преимуществ, и слабый может пройти по ней с тем же успехом, что и сильный. Ибо часто поступки, меняющие лик мира, совершались слабыми руками тех, кто просто выполнял свой долг, тогда как глаза сильных были обращены совсем к другому.
