– Молчать! — рявкнул Углук. — Придержи язык! Нечего тут разводить тары–бары. О каждой твоей выходке будет сказано хозяину, ясно? Уж он–то вам все припомнит. Будет вам и ночлег, и завтрак, только как бы у вас от этого завтрака животики не заболели!
Орки начали спускаться по тесному ущелью, ведущему к затопленной туманом равнине. Мерри и Пиппин, отделенные друг от друга дюжиной–другой Урук–хаев, шагали вместе со всеми. Когда ущелье наконец кончилось и босых хоббичьих ног коснулась трава, оба пленника воспряли духом.
– Теперь вперед! — приказал Углук. — На запад и немного к северу! Впереди пойдет Лугдуш. Держитесь его!
– А на рассвете?.. — заикнулся кто–то из северян.
– Плевать на рассвет, — отрезал Углук. — Видали неженку? Он думает, мы сядем рядком на траву и будем ждать, пока Белокожие пожалуют к нам на завтрак!
– Но мы не сможем бежать после восхода!
– Сможете! За милую душу сможете, если на пятки вам буду наступать я, — оборвал Углук. — Марш! А то не видать вам больше своих разлюбезных норок, клянусь Белой Рукой! И кому только взбрело в голову посылать на дело этих горных червяков? Тоже вояки! А ну, бегом! Бегом, паршивцы! Скоро восход!
И толпа орков помчалась вперед, по–орочьи, длинными скачками. Порядка никакого не соблюдалось: одни забегали вперед, другие отставали, все без исключения отчаянно ругались, пихались и кляли все на свете — но, как ни странно, бежали быстро. К каждому хоббиту приставили по три надсмотрщика, причем у одного из троих был бич. Пиппин ковылял в хвосте. Он гадал, долго ли выдержит, — ведь он не ел с прошлого утра. Но огонь орочьего питья еще горел в крови, и голова лихорадочно работала.
Перед его внутренним взором то и дело возникал Бродяга, его внимательное, сосредоточенное лицо. Он видел, как тот наклоняется к земле, отыскивая смутный след, и бежит, бежит, бежит… Но кто сможет разобрать отпечатки хоббичьих ног на тропе, по которой прогрохотала добрая сотня кованых орочьих сапог?
Примерно в полутора верстах от скалы дорога полого пошла под уклон. Стало сыро. В низине, слабо мерцая в последних лучах месяца, лежал туман. Темные силуэты орков, бегущих впереди, расплылись и исчезли.
– Эй, там, впереди, не так шибко! — гаркнул Углук, замыкавший нестройную колонну.
В голове у Пиппина блеснула внезапная мысль. Он метнулся в сторону, нырнул под руку ближайшего стражника, бросился в туман головой вперед и упал, распростершись на траве.
– Стой! — завопил Углук.
Поднялась суета и неразбериха. Пиппин вскочил и что было силы помчался прочь. Но орки были проворнее: они кинулись наперерез и вскоре выросли из тумана прямо у него на пути.
«Бежать не удастся, — подумал Пиппин. — Зато на мокрой земле наверняка останутся мои следы».
Поднеся к горлу связанные руки, он нашарил на шее застежку и отстегнул ее. Как только к нему протянулись длинные орочьи пальцы и в тело вонзились твердые когти, он дал застежке упасть на землю.
«Лежать ей тут до скончания века, — вздохнул он про себя. — И зачем только я это сделал? Если наши целы, то, наверное, все ушли с Фродо».
Вокруг его ног обвился бич, и Пиппин еле сдержался, чтобы не крикнуть.
– Хватит с него! — скомандовал подоспевший Углук. — Паршивцу еще бежать и бежать. Заставьте–ка этих двоих прибавить ходу! А ты не воображай, что отделался, — повернулся он к хоббиту. — Я ничего не забываю. За расплатой дело не станет! Марш вперед!
Пиппин и Мерри мало что запомнили из этого перехода. Страшные сны сменялись страшной явью и смешивались с ней воедино в длинном туннеле мучений, а огонек надежды, брезживший далеко позади, светил все слабее. Они бежали, бежали и бежали, думая только об одном — как бы не отстать от орков; если же они отставали, ноги им охлестывал хитро скрученный бич, а если останавливались или спотыкались, орки хватали их за руки и волокли по траве.
Тепло орочьего питья улетучилось. Пиппина снова стало подташнивать, по телу пробегал озноб. Наконец хоббит споткнулся и упал лицом в траву. Тут же в плечи ему вонзились безжалостные когти: его подняли и взвалили на плечи. Он снова превратился в дорожный мешок. Вокруг сгустился мрак, но была ли то ночь или просто глаза ему застлала тьма — он сказать не мог.
Откуда–то издалека послышался нестройный гул и гомон. По отдельным выкрикам Пиппин догадался, что орки требуют отдыха. Углук надрывал глотку. Пиппина сбросили на землю, и он остался лежать без движения, пока не провалился в черный сон. Передышка, однако, была недолгой: вскоре его снова охватили стальные тиски орочьих лап — и снова пошла бесконечная тряска. Наконец тьма стала постепенно редеть. Пиппин открыл глаза и увидел, что наступило утро. Прозвучал приказ остановиться, и хоббита грубо швырнули на траву.
