– Ну что ж, — смягчился Гимли. — Не оставлять же Андарил в одиночестве! С таким соседом и моему топорику не зазорно будет постоять у стеночки. — И он поставил своего любимца рядом с мечом Арагорна. — Ну что ж, мы выполнили требование. Веди нас к своему хозяину!
Но стражник медлил.
– Твой посох, — сказал он Гэндальфу. — Прости, но его тоже придется оставить.
– Что за чепуха! — отмахнулся Гэндальф. — Одно дело — благоразумие, другое — неучтивость! Я стар. Если мне запретят опираться на посох, я, пожалуй, сяду у порога и подожду, пока Теоден сам не соизволит выйти ко мне.
Арагорн рассмеялся:
– Каждому из нас чего–нибудь да жаль отдать в чужие руки! Но послушай, неужели ты хочешь лишить согбенного старца его единственной опоры? Пропусти же нас, наконец!
– Посох в руке волшебника может оказаться не просто посохом, — возразил Гама, с подозрением присматриваясь к ясеневому посоху, на который опирался Гэндальф. — Но в сомнительных случаях истинно доблестный муж и воин должен поступать по своему разумению[373], а не ждать приказа. Я верю, что вы пришли с добром, верю, что вы — люди чести, и не жду от вас подвоха.[374] Можете войти.
Стражники отодвинули тяжелые засовы, толкнули двери — и створки, скрипя на огромных петлях, медленно открылись. Гости вступили на порог. Жарким и сумрачным показался им дворец после свежего ветра, обдувавшего вершину холма. В длинной, широкой зале, уходящей в темноту, царили тень и сумрак — лишь из узких окон, из–под самого потолка, падали яркие лучи солнца. Потолок покоился на мощных столбах. К отверстию в крыше[375] от пола поднимались тонкие струйки дыма, сквозь них виднелось бледно–голубое небо. Когда глаза привыкли к сумраку, стало видно, что пол выложен цветными камнями[376], а под ногами ветвятся руны и переплетаются непонятные узоры. Богато украшенные резьбой колонны тускло поблескивали золотом и пестрели еле угадываемыми красками. Стены скрывались за огромными коврами, на которых вытканы были изображения древних героев и их подвигов. Некоторые потемнели от времени, некоторые скрывала тень, и только на одну из фигур падал яркий солнечный свет. Это был молодой всадник на белом коне. Всадник трубил в огромный рог, его светлые волосы развевались по ветру. Конь поднял голову, раздувая алые ноздри в предвкушении битвы. У копыт скакуна бурлили зеленые волны и белая пена.
– Видите? Это Эорл Юный спешит из северных земель на битву при Кэлебранте, — показал Арагорн.
Четверо друзей миновали открытый очаг посередине залы и остановились. В дальнем конце, напротив дверей, виднелось возвышение, к которому вели три ступени, а на возвышении стоял большой позолоченный трон. На троне восседал согбенный старец, от дряхлости казавшийся чуть ли не гномом. Из–под тонкого золотого обруча с одним–единственным белым алмазом на плечи Короля ниспадали толстые седые косы, колени покрывала снежно–белая борода, но в глазах Короля горел неугашенный годами огонь, который при виде пришельцев вспыхнул еще ярче. За троном стояла молодая женщина в белом одеянии. У ног Короля на ступенях расположился худощавый человек с бледным умным лицом; глаза его были полуприкрыты тяжелыми веками.
Некоторое время длилась тишина, никто не спешил говорить первым. Старец не двигался.
Наконец Гэндальф нарушил молчание:
– Мир тебе, Теоден, сын Тенгела! Как видишь, я вернулся. Грядет буря, а перед угрозой войны друзья должны держаться вместе. Поодиночке нас ожидает гибель!
Старец медленно встал, тяжело опираясь на короткую черную трость с белым костяным набалдашником. Эльф и гном с удивлением заметили, что Король, несмотря на сутулость, очень высок; нетрудно было догадаться, что в молодости он отличался гордой и благородной осанкой.
– Мир и тебе, Гэндальф,– сказал он.– Видимо, ты ждешь, что я заключу тебя в объятия? Сказать правду, твое появление в этом доме — не такая уж и радость! Ты был и остаешься вестником несчастий. Беды следуют за тобою, как воронье, и чем чаще ты объявляешься в Марке, тем горшие нас постигают несчастья. Не солгу: когда я услышал, что Скадуфакс вернулся без седока, я не так рад был возвращению коня, как тому, что он вернулся один. Эомер сообщил, что ты отошел наконец в вечные обители, и я не стал тебя оплакивать. Но слухи редко бывают правдивы. Ты снова здесь, а за спиной у тебя толпятся новые беды — как всегда, еще более тяжкие, чем те, что мы переживаем сейчас. Почему же я должен раскрывать тебе объятия, Гэндальф — Провозвестник Бури? Объясни!
И он медленно, с трудом опустился на золоченое сиденье.
