Весь день всадников сопровождал шум потока, который, сбегая с оставшегося позади перевала, пробивал себе далеко внизу узкую дорогу среди одетых в сосновые леса крутых склонов. Теперь, миновав каменные ворота ущелья, он вырвался на свободу, в долину. Всадники последовали за ним — и в шуме вечерних вод их взглядам внезапно открылась Харгская долина. Принявший в себя множество ручьев Снаубурн[528], кипя и пенясь, правил путь к Эдорасу, к его зеленым холмам и равнинам. Справа, возле устья обширной долины, громоздился могучий Старкхорн[529] с его огромными, укутанными в тучи каменными бастионами; высоко над миром вздымалась его зазубренная вершина, покрытая вечными снегами, с запада огненно–алая, с востока отуманенная голубой тенью.
Мерри глядел на эту новую для него страну, широко раскрыв глаза. Сколько всего ему рассказывали об этих краях за время долгой дороги — и наконец он здесь! Вот он какой, этот мир без неба, где глаз, напрасно силясь проникнуть сквозь дымку, видит только вздымающиеся все выше и выше исполинские каменные стены, за которыми встают новые, еще более высокие пики, а за ними — отвесные обрывы и мрачные, повитые туманом пропасти… Мерри сидел в седле, прикрыв глаза и прислушиваясь сквозь дрему к шуму воды, шелесту темных деревьев, шороху осыпающихся камней и всеобъемлющему безмолвию, стоявшему за каждым звуком. Мерри любил горы, точнее, любил о них думать — как величаво синели они на краю завезенных издалека легенд! Но здесь он чувствовал, будто на плечи ему легла вся непомерная, неподъемная тяжесть мироздания. Ему хотелось запереться от всего этого великолепия в какой–нибудь тихой комнатушке, у камелька…
Он устал и выдохся: войско ехало медленно, но зато и привалы объявлялись редко. Три долгих дня Мерри беспрерывно трясся в седле, пока тропа взбиралась на перевалы, ныряла в глубокие долины, переходила вброд горные реки. Иногда, если дорога становилась чуть шире, он трусил на своем мохнатом сереньком пони рядом с Королем, восседавшим на большом белом коне, и не обращал внимания на улыбки, которыми обменивались всадники, глядя на эту диковинную пару — Короля и хоббита. В такие часы Мерри подолгу беседовал с Теоденом, рассказывая ему про родимые края и хоббичьи обычаи, слушал длинные сказания о Рохане и его древних героях. Но бóльшую часть времени — особенно в последний день — он молча ехал следом за Королем, пытаясь вникнуть в медленный и звучный говор перекликавшихся друг с другом всадников. Хоббиту мерещилось, что многие слова он знает, — только в устах роханцев они, казалось, звучали сочнее и выразительнее, чем на языке его родного Заселья. Но смысл от Мерри ускользал. Иногда кто–нибудь из всадников запевал, звонко и весело; тогда сердце хоббита начинало биться сильнее, хотя он и не понимал, о чем песня.
И все же ощущение одиночества не проходило, а к концу пути стало и вовсе мучительным. Мерри не переставая думал о Пиппине. Где он сейчас? В каком уголке этого странного мира? Куда его могло забросить? И что сталось с Арагорном, Гимли, Леголасом? Однажды будто что–то холодное прикоснулось к его сердцу: в памяти ожили Фродо и Сэм.
«Как я мог позабыть о них! — укорил он себя. — Да они важнее всех нас, вместе взятых! Я зачем ушел из дому? Чтобы им помогать. А теперь они далеко, за сотни верст отсюда, если только живы…»
От этой мысли его пробрал озноб.
– Харгская долина! Наконец–то! — услышал он голос Эомера. — Теперь мы почти у цели!
Они остановились. Тропа круто шла вниз, к выходу из ущелья. Из туманной дымки, словно из высокого окна башни, виден был край огромной долины с одиноким огоньком, мерцающим у реки.
– Сегодня наш путь окончен, — молвил Теоден. — Но дорога еще предстоит дальняя… Вчера было полнолуние — значит, на рассвете я отправлюсь на смотр войск, в Эдорас.
– Послушай моего совета, Король, — понизив голос, проговорил Эомер. — Проведи смотр, а потом возвращайся — и подожди, пока отгремит война, чем бы она ни кончилась!
Теоден усмехнулся:
– Нет, сын мой, ибо так я буду называть тебя отныне! Мои старые уши не желают больше слушать вкрадчивых речей Червеуста. — Король выпрямился в седле и оглядел своих воинов, растянувшихся в длинную цепочку, конец которой скрывался в сумерках. — Кажется, в те дни, что минули с нашего выступления, уместился не один год. Но я уже не обопрусь более о палку. Если война будет проиграна, разве бегство в горы спасет меня? А если мы победим, то велика ли будет утрата, если я паду в бою, отдав последние силы этой победе? Впрочем, не будем пока об этом думать! Эту ночь я проведу в Дунхаргской Крепости. Что бы ни случилось, у нас есть еще целый вечер без войны. Едем!
Сумерки уже сгустились, когда передовой отряд наконец вышел в долину. Снаубурн бежал вдоль западного склона, и вскоре тропа привела всадников к броду, где, широко разлившись, река весело звенела на камнях плеса.
Брод стерегли. Стоило отряду приблизиться, как из–за скал выступили вооруженные воины. Узнав Короля, они приветствовали его радостными криками:
– Король Теоден!.. Король!.. Король вернулся!..
