– Это горестная весть, — закрыла на мгновение глаза Эовейн, но тут же вновь подняла веки. — Но — и радостная! В минувшие темные дни я даже мечтать не могла, что все кончится именно так! Мне представлялось, что Дом Эорла пал ниже самой обыкновенной пастушьей хижины… А где королевский оруженосец, невеличек? Эомер, ты должен посвятить его в рыцари. Он поистине доблестный воин!
– Он здесь, в Обителях, и я сейчас пойду прямо к нему, — вмешался Гэндальф. — А Эомер побудет с тобой, о Эовейн. Пока не окрепнешь, тебе лучше не вести разговоров о войне и скорби!.. Для всех нас твое пробуждение — великая радость. Скоро ты будешь здорова и окрылишься надеждой, о доблестная госпожа!
– Здорова? — переспросила Эовейн. — Может статься, я и выздоровею. Если найдется пустое седло, если я смогу заменить какого–нибудь павшего воина, если Гондору и Рохану нужны будут бойцы — пожалуй… А что до надежды — не знаю.
Гэндальф и Пиппин вошли в комнату, где лежал Мерри, и застали Арагорна уже у его постели.
– Бедняга Мерри! — воскликнул Пиппин и бросился к другу: ему показалось, что тому гораздо хуже. Лицо Мерри посерело и осунулось, словно на плечи маленькому хоббиту легли годы забот и скорбей, и Пиппин вдруг испугался, что Мерри умрет.
– Не волнуйся, — удержал его Арагорн. — Я пришел вовремя и вызвал его назад. Он выбился из сил, пережил боль и горе — и, кроме того, с ним приключилось то же, что с Эовейн: он ранил Черного Всадника, а коснуться Назгула — все равно что коснуться смерти. Но это скоро пройдет. У твоего друга живет слишком сильный и веселый дух, так что зло нетрудно будет поправить. О своем горе Мериадок не забудет, но это только придаст ему мудрости и не омрачит сердца.
Арагорн положил руку на голову Мерри, ласково погладил русые кудри, коснулся закрытых век и позвал хоббита по имени. Когда же благоухание
– Чтой–то я проголодался. Который час?
– Здесь давно отужинали, — обеспокоился Пиппин, — но я постараюсь чего–нибудь раздобыть, если меня не прогонят…
– Насчет этого можешь не тревожиться, — заверил Гэндальф. — Всаднику Рохана, покрывшему себя немеркнущей славой, будут по первому требованию предоставлены любые яства и пития Минас Тирита!
– Тогда порядок, — успокоился Мерри. — В таком случае сначала я перекушу, а потом хорошо бы трубочку… — Но тут его лицо вдруг затуманилось. — Нет! Трубку не надо. Курить я, наверное, больше никогда не буду.
– Это еще почему? — опешил Пиппин.
– Как тебе сказать, — ответил Мерри, с трудом подыскивая слова. — Потому что… потому что он умер, понимаешь? Я заговорил о трубке и сразу же все вспомнил. Как он со мной прощался, как жалел, что мы так и не поговорили про курительное зелье. Это были чуть ли не последние его слова. Теперь я не смогу и одной затяжки сделать, чтобы не вспомнить про него, и про этот день, и про то, как мы в первый раз увидели его в Исенгарде, и как он милостиво с нами обошелся!
– Напротив — кури и вспоминай о нем! — возразил Арагорн. — Теоден обладал поистине благородным сердцем. Он был великим Королем и сдержал клятву. Он поднялся над Тенью, и последнее его утро было ясным. Служба твоя оказалась краткой, но ты должен хранить благодарную память о ней до конца дней своих, ибо ты сподобился великой чести!
Мерри грустно улыбнулся:
– Что ж, ладно… Если только Бродяга добудет мне все необходимое, я, так и быть, не откажусь. Стану курить и размышлять. Вообще–то у меня в мешке было курительное зелье, причем самое отборное, Саруманово, но куда подевался мешок, лучше не спрашивайте — ни за что не вспомню!
– Достопочтенный Мериадок! — сдвинул брови Арагорн. — Если ты думаешь, что я прошел сквозь горы и проложил себе мечом и огнем дорогу к Морю только для того, чтобы доставить щепотку зелья беспечному вояке, который умудрился обронить на поле боя походную сумку, — ты сильно ошибаешься! Не можешь отыскать свою котомку — обратись к здешнему Знатоку зелий. Он сообщит тебе, что сведений о достоинствах требуемого растения у него нет, но что в народе оно называется Западным, в науке известно как
Мерри схватил и поцеловал руку Арагорна.
