— Значит, моя догадка оказалась верна! — ответил молодой человек, принуждая себя улыбнуться.
Тереза встала, отложив вышивание. Дон Лотарио тоже вскочил. Щеки девушки горели; молодой испанец был мертвенно-бледен.
— Должна сознаться, дон Лотарио, — начала Тереза, — что сегодня вы неприятно удивили меня. Я вас не понимаю. Не знаю, насколько важно для вас знать, проявляю я какую бы то ни было благосклонность к господину де Ратуру или нет! Но могу сказать, что от ваших слов веет безграничным тщеславием, какого я прежде за вами не замечала! Из-за того, что к нам вхож другой человек, друг графа, вы разыгрываете из себя обиженного, оскорбленного, однако не делаете ничего, чтобы лишить этого господина преимуществ перед вами — преимуществ, которых он добился, быть может, благодаря своей привязанности к нам! В самом деле, я отказываюсь вас понимать! Вы ведете себя как ребенок! А вот господин де Ратур не сделал и не сказал ничего такого, чтобы заподозрить его в том, будто ваши визиты к нам ему неприятны! Оснований же для недовольства у него не меньше вашего: ведь ему известно, что единственным молодым человеком, которого я принимала в Париже, были именно вы!
— У господина де Ратура нет никаких причин не желать моего присутствия! — дрожащим голосом произнес дон Лотарио. — Впрочем, вы правы, я ребенок, обидчивый, избалованный ребенок, который себе слишком много позволил, за что его и следует одернуть! Больше я не стану докучать вам, мадемуазель Тереза!
— И опять я не понимаю вас, дон Лотарио! — сказала Тереза. — Приходите, приходите когда угодно, ваш приход всегда радует и меня, и, я уверена, графа. Только оставайтесь таким же простодушным, таким же искренним и участливым другом, каким были в Париже. Не доводите дело до крайностей! Согласитесь, будь вы и в самом деле единственным, кто нас посещает, мы вскоре наскучили бы вам.
— Вы правы! — с убийственной холодностью произнес молодой испанец. — Вы так хладнокровны, так рассудительны, что мне просто нечего возразить. Если я и зашел слишком далеко, то, признаюсь, это была всего лишь попытка, которую я осмелился предпринять, — попытка узнать, быстро ли утешится сердце, испытавшее некогда несчастную любовь, едва вновь обретет способность любить. Этот урок пойдет мне на пользу!
Когда он искал шляпу, руки его дрожали.
— Вы обещали графу остаться до вечера! — как ни в чем не бывало напомнила Тереза.
— Пожалуйста, извинитесь за меня, мадемуазель! Скажите графу, что я скверно себя почувствовал! Необходимость остаться тяготила бы меня! Прощайте!
— Не смею вас удерживать, но мне жаль, что вы уходите! Подозреваю, что вернетесь вы не скоро!
— Может быть, и так, мадемуазель! — едва слышно промолвил дон Лотарио и поспешил откланяться.
Тереза ответила на его поклон с непритворной учтивостью. Молодой человек не поднимал глаз. Когда он был уже в дверях, его взгляд задержался на портрете профессора.
— Бедный Ведель! — произнес он вполголоса, сам, возможно, не отдавая себе в том отчета. — И ради кого?
Тереза, вероятно, слышала эти слова молодого испанца, но продолжала хранить спокойствие. Только порывисто шагнула к дону Лотарио, видимо желая что-то сказать ему, но молодой человек уже затворил за собой дверь.
Тереза медленно вернулась и опустилась на софу. Кровь отхлынула от ее щек. На бледном лице появилось выражение безысходной печали.
— Он не такой, совсем не такой, как мне казалось! — прошептала она. — Тщеславный, самонадеянный! Боже мой, возможно ли, чтобы ревность так ослепила человека, что он скорее готов оттолкнуть от себя женщину, нежели попытаться заглянуть в ее сердце? Как он может требовать, чтобы я сказала ему все, что думаю, — я ведь едва его знаю! Я потеряю и его, я чувствую это! Но на этот раз не по своей вине! Впрочем, какая разница — по своей или нет? Потеряла — значит, потеряла, и снова несчастна, как прежде! Ну и пусть! Если Лотарио такой несмышленый ребенок, он недостоин моей любви! Пусть же хоть это послужит мне утешением! Однако… — Не договорив, Тереза судорожно схватилась за сердце. Казалось, еще немного, и она разрыдается. Но ей удалось справиться со своими чувствами. Тут ее взгляд случайно упал на портрет Веделя. — О Пауль, Пауль! — вскричала она. — Знаю, ты досадовал на меня, но не призывал на мою голову проклятий! Даже расставшись со мной, ты желал мне счастья! Исполни же его волю, Боже милосердный, и ниспошли в мою душу мир и покой!
