— С большим доверием? — почти изумленно переспросила Тереза. — Поверьте, дон Лотарио, я нисколько не переменила своего отношения к вам! Больше ли я доверяла вам — не знаю. Почему я должна сделаться с вами другой? Вы всегда были мне близким другом. Вы первый из молодых людей, кого я стала принимать после знакомства с Паулем, с кем я охотно беседовала обо всем. Скажу вам совершенно искренне, мне жаль, что теперь вы бываете у нас так редко!
— Вам и в самом деле жаль этого? — едва ли не с горечью спросил дон Лотарио, и на его лице появилось еще более безучастное выражение.
— Да, я и не думала шутить!
Испанец промолчал.
— Мадемуазель Тереза! — начал он спустя некоторое время. — Позвольте и мне сказать. В Париже, как вы сами признали, я был единственным, кого вы принимали. Единственным — что может быть приятнее? Здесь же все иначе. Здесь вас окружает другое общество — общество, которое, может быть, вам ближе, а у меня настолько мало свободного времени, что я действительно не уверен, стоит ли идти туда, где я не нужен.
— Какое тщеславие! — полушутя заметила Тереза. — Что вы, собственно, имеете в виду?
— Берлин — ваш родной город, здесь вы встречаете старых знакомых, — ответил дон Лотарио. — Кроме того, к вам часто приходит господин де Ратур. Скажу откровенно, мне гораздо приятнее беседовать с вами наедине, чем в присутствии посторонних. Сама мысль о том, что я встречу здесь Ратура, удерживает меня от визитов к вам.
— Какая дерзость! — шутливо воскликнула Тереза. — Значит, вы требуете, чтобы мы отказали господину де Ратуру от дома только потому, что вам неугодно встречаться с ним. Разве не так?
— Пожалуй, так, — согласился молодой испанец. — Но именно потому, что я не вправе требовать этого — ведь глупо же! — я избегаю бывать у вас.
— Странный вы человек, дон Лотарио! — заметила Тереза. — А что бы вы сказали, если бы я перестала принимать господина де Ратура и принимала только вас, но при этом поставила бы вам условие не бывать нигде, кроме нас?
— Я немедля принял бы ваше условие и был бы счастлив! — вскричал молодой человек.
Тереза, вероятно, поняла, что разговор принял нежелательный оборот и может завести слишком далеко. Улыбка постепенно исчезла с ее лица, уступив место строгости и сдержанности.
— Или вы шутите, дон Лотарио, — сказала она, — или слишком много на себя берете. Даже ради близкого друга нельзя отказываться от всех знакомств. Господин де Ратур — знакомый графа Аренберга, и в этом качестве мне приходится его принимать. Впрочем, Ратур весьма интересный собеседник.
— Никогда в этом не сомневался, — холодно заметил дон Лотарио. — Он лучше знает свет и, наверное, больший знаток женских сердец, нежели я. Он мастер говорить молодым дамам лестные вещи; я этого не умею.
— Так вы полагаете, мне по вкусу подобные развлечения и подобная лесть? — с раздражением спросила Тереза.
— Как знать! — продолжал дон Лотарио. — Даже самые стойкие, самые мудрые из женщин подвержены этой слабости. Они жаждут потешить свое тщеславие и в конце концов бывают недовольны, если им не курят фимиама.
— Я признательна вам за то доброе мнение о женщинах, которое сложилось у вас за столь непродолжительное время ваших занятий, — сказала Тереза с непритворной холодностью. — Если бы это хоть немного касалось меня, я заметила бы вам, что вы, вероятно, водили знакомство лишь с женщинами определенного сорта, ибо только общение с ними могло дать вам повод для таких утверждений. Впрочем, меня это совершенно не касается.
— Если вы так думаете, вы заблуждаетесь, — возразил дон Лотарио. — Не считая вас и жены профессора Веделя, я не видел в Берлине ни одной женщины!
— Неужели ни одной? — с сомнением спросила Тереза. — А как же очаровательная госпожа Моррель?
— Ее, правда, видел, но буквально считанные минуты, — спокойно парировал молодой испанец.
Тереза не спускала с него своих проницательных глаз. Или она не нашла на его лице того выражения, какого ожидала, или подумала, что он притворяется, но по ее лицу пробежала тень смущения и беспокойства.
— Давайте говорить начистоту! — сказал дон Лотарио, наигранно улыбаясь. — Совершенно искренне! Ратура вам видеть приятнее, нежели меня. Так почему я должен жертвовать своими занятиями и своим уединением, если мой приход нагоняет на вас тоску? Или я встречаюсь здесь с Ратуром, и тогда вы сожалеете, что не вдвоем с ним, или я застаю вас одну, и тогда вы только и думаете о том, насколько было бы лучше, если бы на моем месте был Ратур.
— В самом деле? — вспылила Тереза. — Ваша откровенность, дон Лотарио, заходит слишком далеко, и я вынуждена просить вас остановиться. Какие бы чувства ни вызывали во мне визиты господина де Ратура, это только мое дело, и никто не вправе требовать от меня отчета!
— О, ваша горячность только подтверждает мои предположения! — с горечью ответил дон Лотарио.
— Позвольте, какие предположения? — воскликнула Тереза. — Договаривайте все до конца, дон Лотарио!
— Предположение о том, мадемуазель, что ваше сердце завоевал именно Ратур!
— А если и так, дон Лотарио? Если это действительно так? — вскричала Тереза.
