Носилки перенесли в шлюпку, и матросы взялись за весла. Лодка двинулась к выходу из пролива Сан-Бонифачио. Старого рыбака щедро наградили и высадили на родном побережье, где он спокойно прожил более шестидесяти лет, размышляя об удивительных событиях, очевидцем которых ему довелось быть. Когда вдали заметили яхту, уже настала ночь. По сигналу со шлюпки яхта приблизилась. Гайде к этому времени уже пришла в себя и настолько оправилась, что при поддержке двух матросов смогла самостоятельно подняться на палубу, держа на руках погибшего Эдмона.
Все, кто при свете корабельных огней увидел теперь графа, были поражены разительными переменами. Его было не узнать. Лицо приобрело землисто-серый оттенок, движения сделались неуверенными, всем своим видом он походил на дряхлого старика. В считанные часы крепкий, сильный человек превратился в сущую развалину.
Вслед за Гайде он удалился в каюту. Данглара поместили в лазарет, где совсем недавно находился Бенедетто. Он выглядел совершенно подавленным и испуганно озирался по сторонам, словно опасаясь за свою жизнь. Впрочем, Тордеро все же ухитрился отвесить ему оплеуху. Контрабандист попросил разрешения вернуться на яхту. Штурман, не осмелившись беспокоить Монте-Кристо, на свой страх и риск позволил ему это сделать.
К утру яхта пристала к острову. Поддерживая друг друга, граф и Гайде сошли на берег. Гайде так и не расставалась со своей скорбной ношей. Убитые горем родители скрылись в своих покоях.
Больше их никто не видел, не считая Бертуччо и Али, которые, однако, ни словом, ни жестом не выдавали, в каком состоянии находятся их господа. Временами только уходили письма в Париж. Спустя несколько недель на остров прибыл респектабельный немолодой господин. Он пробыл два дня, после чего снова покинул остров вместе с Моррелем и Вильфором. Яхта графа доставила всех троих в Марсель и вернулась обратно.
