Два часа до оазиса — совсем немного! Лошади, которым Альбер дал несколько ломтей маисового хлеба, смоченного ромом, вновь перешли в галоп, и вскоре путешественники узрели на горизонте синеющее пятнышко, убедившее их, что перед ними долгожданный оазис.
Их встретила небольшая пальмовая роща, которая со всех сторон обступала колодец с пресной водой, поросший по краям скудной травой. Местами финиковые пальмы росли настолько близко друг к другу, что их листья давали надежную тень; какое это было блаженство для тех, кто неделями изнывал под палящими лучами африканского солнца!
Вскоре лошади с радостным ржанием уже пили из колодца, а Юдифь занималась приготовлением скромного завтрака из тех припасов, что добыл Альбер. Впервые они чувствовали себя так непринужденно. Альбер шутил, Юдифь вторила ему. Она не сводила с него своих блестящих глаз и лишь иногда, когда их взгляды встречались, стыдливо опускала их. Ее свежие губы блестели, на щеках играл румянец, и Альберу казалось, что ему никогда не доводилось слышать ничего более восхитительного, чем ее прелестный смех, когда он пускался на всяческие ухищрения, чтобы восполнить отсутствие тарелок и вилок и как можно церемоннее поднести ко рту куски приготовленного ею нехитрого блюда.
После завтрака, который Альбер запил глотком рома (он уже забыл вкус этого напитка!), разговор незаметно перешел на более серьезные темы, и молодой офицер вновь был поражен очарованием, какое его спутница умела придать их беседам.
В Париже Альбер ничем не отливался от своих товарищей. Он не ведал, что такое любовь, а в тех случаях, когда какая-нибудь танцовщица не проявляла к нему достаточной благосклонности, сын богатого генерала де Морсера умел завоевывать ее с помощью денег. Он был уже близок к тому, чтобы превратиться в слабохарактерного, пустого и избалованного человека. Доброе сердце не спасло бы его от последствий беспутной жизни в Париже.
Лучшим учителем оказалась для него нужда. Простой солдат африканского экспедиционного корпуса, а затем офицер, получавший скудное жалованье, половину которого он откладывал для матери, был лишен тех соблазнов, что окружали Альбера в Париже.
Так что, каким бы странным это ни показалось, за все время пребывания лейтенанта Эрреры в Алжире — а оно исчислялось уже годами — он ни разу не взглянул на женщин, ни разу не почувствовал хотя бы мимолетного влечения. Его жизнь сводилась к тому, чтобы добиваться признания и наград на военном поприще, совершенствоваться в изучении наук и набираться житейского опыта. Год шел за годом, а он так и не коснулся руки ни одной женщины.
Тем опаснее стала для Альбера эта встреча. Он забыл о своем былом пренебрежении к женщинам, ведь Юдифь, казалось, просто создана, чтобы пробудить в нем интерес, которого он никогда до того не ощущал, в нем с новой силой вспыхнула так долго подавлявшаяся чувственность. Все, чего только может желать мужчина: физическое совершенство, разумность суждений, глубина чувств, — все эти достоинства счастливо сочетались в этой девушке, которая находилась всего в двух шагах от Альбера, под сенью пальм, одна в далекой пустыне, бесконечно оторванная от мира, от постороннего взгляда. Альбера охватило возбуждение. Сладкая дрожь, какую он ощутил, впервые прижав Юдифь к своей груди, вновь теперь овладела им, и, не сознавая, что делает, он сел рядом с ней и взял ее руку в свою.
Она не уклонилась, не отняла руки, но на мгновение опустила глаза и, казалось, застыла.
— Юдифь! — прошептал глубоко взволнованный Альбер, — вы сказали, что еще не испытывали любви! Неужели вы никогда не смогли бы полюбить?
— Полюбить? Не знаю! — пролепетала Юдифь каким-то неестественным, дрожащим голосом.
— Разве вы не могли бы полюбить меня, Юдифь? Судьба свела нас, мы одни в этой пустыне. Мы избежали смерти, почему бы нам не жить друг для друга? Наше счастье зависит только от вас!
Он еще ближе привлек ее к себе. Она не противилась. Он видел, как ее щеки постепенно наливаются румянцем, как участилось ее дыхание. Его губы коснулись ее лба, и он заключил ее в крепкие объятия.
Внезапно яркий румянец на щеках Юдифи сменился смертельной бледностью. Лоб ее под его поцелуями сделался холодным как лед, веки опустились, по губам пробежала дрожь.
— Юдифь! — в испуге вскричал Альбер. — Вы вся трепещете, что с вами — вы не любите меня?
— Я ваша рабыня, вы мой господин, мой спаситель. Я доверила вам все, свою жизнь, свою честь! Я не смею желать иного, чем вы!
Голос ее звучал невнятно, глухо, Альбер едва различал, что она говорит. Вдруг она зарыдала и закрыла лицо руками.
Руки Альбера соскользнули с ее плеч, он почти с ужасом глядел на нее. Потом вскочил, в душе проклиная себя.
