— Точно! — воскликнул он по-детски радостно. — Пчелы! Как я сам не догадался?
Ауберон быстро вернулся в зал, уселся на трон и поднял с пола книгу. Эредин заглянул ему через плечо и ошалел от осознания: король безумен. Он слишком стар и слишком был мудр, чтобы сейчас кто-то взглянул на него трезво. Король Ольх держал в руках детскую книжку со стихами, в которой были обведены слова «бабочка» и «таракан», а теперь Ауберон с видом свершения деяния государственного масштаба обводил «пчел». Эредин, скрутив свою гордость, неприязнь и неясный страх, отправился к Авалак’ху, тот на удивление быстро все понял, зазвенел какими-то пробирками, и Эредин догадался, что Креван давно все знает, умело скрывает, может, даже лечит короля. Авалак’х в какой-то момент замер, чувствуя взгляд в спину, медленно повернулся:
— Нет.
— Я еще ничего не сказал, — с усмешкой сказал Эредин. — Я еще даже не подумал, а ты уже «нет».
— Я тебя знаю, и — нет, — Креван шагнул к нему и взглянул в глаза командира Дикой Охоты совершенно без опаски, свойственной всем, кроме короля и Имлериха. — Он король, ты не имеешь права. Пусть Ге’эльс станет его правой рукой…
— Но не станет после него королем, — перебил Эредин.
Креван мучительно молчал несколько минут, потом повесил голову: согласен. Ему не удалось сохранить в тайне недуг Ауберона, но он захотел продлить свое влияние, и Эредин сдуру согласился, хотя теперь понимал: откажись он, народ бы поддержал его, как и совет, Ауберон мирно доживал бы отпущенные ему дни со своими бабочками и мыльными пузырями в каком-нибудь из малых дворцов и сидел бы на втором троне на праздниках, не было бы этого цирка с Цириллой. Ну почему он понимает, как надо было поступить, только тогда, когда нет никакого шанса что-то изменить?
— Как мы могли перепутать тебя с ним? — с отвращением спросил Гимли, повернувшись к Гэндальфу. — Не похож.
— Зачем вы потревожили меня? — спросил Саруман настолько доброжелательно, словно вокруг него не творился сущий ад с затопленными шахтами, убитыми орками и разгуливающими вокруг башни энтами. — Вот уж нет покоя. Что случилось?
— Не только Леголаса этой ночью головой ударили, — вздохнул Иорвет, устраиваясь поудобнее на переступающем с ноги на ногу коне.
— Почему вы молчите? — продолжал Саруман таким голосом, словно бесконечно терпеливый учитель разговаривал с капризными детьми. Эредин, в принципе болезненно реагировавший на все намеки на свой возраст, углядел в этом оскорбление лично себе. — Впрочем, двоих из вас я знаю. Конунг Рохана Теоден — я всегда узнаю благородную осанку конунгов из рода Эорла. О, достойный сын преславного Тенгеля! Почему ты не навещал меня раньше, как друг и сосед? Но еще не поздно восстановить дружбу. Войди в мою башню, нам есть о чем побеседовать.
Слова обволакивали разум, и никто из стоящих перед башней уже не понимал, зачем они пришли беспокоить мудрого мага своими мелкими проблемами, и вообще, все они вели себя так безобразно по отношению к нему… Но тут встряхнулся Иорвет, который однажды по молодости неправильно понял, куда его зовут развлечься мужской компанией, думал, что попадет в бордель, но все вышло совсем по-другому.
— Он его что, клеит?! Он что, по мальчикам?
— Я мальчик для тебя? — повернулся к нему Теоден под сдержанные смешки, да и сам король с трудом сдерживал улыбку облегчения. Смех мгновенно рассеял чары.
— Готов биться об заклад, что не девочка, да и с высоты моего возраста — да, — съязвил эльф и снова задрал голову. — Эй, маг! Так ты это… меч или ножны?
— Твои союзники смеются над тобой, — вздохнул Саруман крайне печально, хотя конники, отворачиваясь, хохотали вовсе не над своим королем. — Я никогда не позволил бы себе подобного неуважения. Скажи, Теоден, мы восстановим мир?
— Да, мы восстановим мир, — Теоден, прищурившись, посмотрел наверх. — Восстановим. Когда ты сгинешь вместе со своим господином. Когда обрушится Мордор, и змея, хвостом которой ты являешься, лишится головы. Мир с Изенгардом настанет, когда ты будешь болтаться на виселице под окнами своей же башни, — и припечатал. — Твой голос власти не имеет.
Саруман выглядел так, словно готов был прямо с башни кинуться и растерзать Теодена на месте, но лишь сказал:
— На виселице, ну что ж, — ничего не осталось от сладкого меда в голосе. — Ты слабоумный выродок, и весь твой навозный хлев, который ты называешь домом Эорла, бордель шелудивых псов. Я предложил тебе руку и дружбу, забыв, что ты обделен и разумом, и величием. Убирайся. Но ты, Гэндальф, — голос его снова изменился. — Я скорблю о тебе.
— А я вижу, ты не очень умен, да? — Арагорн тоже посмотрел наверх, щурясь от солнца. Узнав фразу, снова заулыбались хранители, и вновь рассыпалась магия чарующего голоса, Саруман это понял и цирк продолжать отказался.
— Я буду говорить с тобой, Гэндальф, когда ты придешь без свиты бастардов, мнящих себя королями, и жалкой шайки головорезов, — завершил колдун и ушел внутрь башни.
