— Кольцо — мое, — чужим, не свойственным ему, да и вообще никакому живому существу голосом припечатал Фродо, в последний раз ударяя по размозженной голове бывшего хоббита, поднялся на ноги и, шатаясь пошел дальше к входу в огненную пещеру. Все время до Мордора, да и в нем самом, Фродо вспоминал слова Иорвета. Не задевшие его тогда, когда он был в отряде, он много думал о них после и пришел к выводу, что Гэндальф оставил кольцо хоббитам в силу того, что не видел в них опасности, также поступил Элронд, Галадриэль, даже сами Эредин и Иорвет. Они оставили его на растерзание кольцу, они взвалили на него эту ношу. Бильбо оставил кольцо; что стоило тому же Гэндальфу забрать его? Нет, он боялся, потому и принес его в жертву. Фродо жалел себя до слез, не понимая, что повторяет Голлума, и слова Иорвета подорвали в нем веру в друзей. Это была бомба замедленного действия: в условиях невыносимого одиночества и противостояния, тут не помогали ни присутствие Сэма, ни, тем более, Голлума, Фродо сломался. Мнение Иорвета стало той соломинкой, что ломает спину верблюду.
Сэм не знал теперь, зачем они идут дальше, он не верил, что Фродо откажется от кольца, сможет отказаться, но следовал за ним, потому что должен был и не мог иначе. То, что ничего не выйдет, он понял еще до того, как Фродо надел кольцо и исчез, до того, как его следы проступили мимо Сэма к выходу из пещеры. Назгулы уже ждали того, кто так глупо и слепо вздумал бросить вызов их господину. Фродо не был нужен Саурону, и облачившись в плоть, властелин колец лишь брезгливо отвернулся от хоббитов.
— Я почти поверил, что меня могут повергнуть, — с неясным сожалением в голосе произнес Саурон. Сэм, обняв бесчувственного Фродо, не решался взглянуть на властелина колец во всем его величии, и единственное, что помнил о том моменте до самой смерти — мелькнувшие над ним белые волосы.
Орлы набросились на восьмерых назгулов, сбивая их, не давая спуститься на войско, пришедшее из Гондора. Лучники-эльфы осыпали орков на фланге таким градом стрел, что те попятились, оставляя перед собой трупы, но стоило только поверить, что может быть возможен хоть какой-то шанс уцелеть, как задрожала земля, и сразу стало ясно и Гэндальфу, который с ним уже встречался, и Леголасу, который чувствовал тьму, и Арагорну, видевшему око через палантир, кто явился на бой.
Трандуилу вдруг с болезненной ясностью показалось, что его отбросило на много веков назад в страшный день великой победы и великой скорби, только теперь он понимал, что победы не будет. Его губы невольно беззвучно вымолвили единственное эльфийское слово, которое он в тот день произнес — команды решили отдавать на всеобщем, ведь это был последний союз, но когда громадная булава раскроила грудную клетку лихолесского короля и, зацепив шипом сердце, вырвала его, Трандуил смог проговорить помертвевшими губами только ada, и что самое страшное, Орофер его еще услышал и понял его ужас.
Знакомая булава покачивалась в железной перчатке, Трандуилу даже показалось, что с нее еще капает кровь его отца, во второй был ятаган, и король Лихолесья ощущал такую панику, какой не чувствовал никогда. Но рядом с ним переступил ногами конь Даэнис, и сама она, протянув руку, невольно схватилась за его локоть детским жестом страха и просьбы о защите. Это его отрезвило.
У короля нет права на ужас, поэтому он выждал секунду и произнес:
— Он вновь во плоти…
