Бэрней был хорошим клиентом по табачному отделению этой лавочки. Один пакетик, когда он утром шел на работу, и второй, когда он вечером возвращался, – это составляло его ежедневный нараставший счет. Бэрней был изрядным курильщиком. Но все же это неправда, будто он обедал с трубкой во рту, как о нем говорили. Маленький человечек не жаловался на судьбу. Он был сыт, у него было много табаку, и был тиран, которого можно было проклинать. Рожна ли ему еще, ирландцу, надо, чтобы чувствовать себя удовлетворенным?
Однажды утром, направляясь с товарищами на работу, он остановился у соснового прилавка за своей обычной порцией табаку.
– Будет, – сказал Корриган, – ваш кредит закрыт. Вы – невыгодное помещение капитала. Нет, даже и табачку не дам, сынок. Кончился табачок «на запиши». Если хотите продолжать работать, кормить буду, пожалуйста, но табак будьте любезны за наличные. Так-то. Или ищите себе другую работу.
– Мне ведь нечего курить сегодня, мистер Корриган, – сказал Бэрней, не вполне соображая, что над ним могла стрястись такая беда. – Вот, трубка пустая.
– Заработайте, – сказал Корриган, – и купите.
Бэрней остался. Он не знал другого ремесла, да и где ее искать – другую работу? Он сначала не вполне сознавал, что табак заменял ему отца, и мать, и жену, и ребенка.
В течение трех дней он курил табачок фабрики Чужого, но в конце концов товарищи отшили его все, как один человек. Они дали ему понять, грубо, но дружески, что, конечно, отказывать приятелю в удовлетворении его срочной табачной нужды не приходится; но ежели этот приятель начинает подрывать табачное благосостояние своих друзей столь усердно, что они вот-вот сами останутся без табаку, то грош цена такой дружбе.
В сердце у Бэрнея стало темно, как в колодце. Посасывая хладный труп своей трубки, он еле плелся за своей тачкой, нагруженной камнями и грязью, и впервые почувствовал над собою проклятие Адама. Другие люди, лишенные одного удовольствия, могут обратиться к другим наслаждениям, но у Бэрнея было в жизни всего два утешения. Одно была его трубка, а другое – горячая надежда, что на том свете не будут строить шоссе.
В обеденное время он пропускал других рабочих на барку, а сам, ползая на руках и на коленях, яростно шарил по земле, где они раньше сидели, в надежде найти хоть крошку табаку. Однажды он побрел на берег реки и набил трубку засохшими листьями ивы. После первой струи дыма он плюнул по направлению к барке и наградил Корригана самым сильным из известных ему проклятий: оно начиналось с первого Корригана, рожденного на земле, и захватывало того Корригана, который услышит трубу Гавриила-архангела. Он начал ненавидеть Корригана всеми своими потрясенными нервами, всей душой. Он даже начал смутно мечтать об убийстве.
Пять дней бродил он без табачного вкуса во рту – он, куривший целыми днями и считавший потерянной ту ночь, в которую он не проснулся, чтобы курнуть раз-другой под одеялом.
Однажды у барки остановился человек и сообщил, что можно получить работу в Бронкс-Парке; там требовалось много народу, ибо шел какой-то большой ремонт.
После обеда Бэрней отошел на тридцать шагов по берегу реки, чтобы уйти от с ума сводящего запаха чужих трубок. Он сел на камень. Надо будет отправиться в Бронкс. По крайней мере, он заработает там на табак. Что с того, что по книгам выходит, будто он должен Корригану? Работа каждого человека вполне оплачивает его содержание. Но ему невыносимо было уйти, не рассчитавшись с жестокосердым скрягой, который потушил его трубку. Да, но как это сделать?
Осторожно передвигаясь между комьями земли, к нему подходил Тони, немец, работавший на кухне. Он ухмыльнулся Мартину, а этот несчастный человек, исполненный расовой ненависти и презиравший правила вежливости, зарычал на него:
– Что тебе надо, немчура?
Тони также затаил обиду на Корригана и искал сообщников для затеянного им заговора. Он носом чуял единомышленников.
– Как тебе нравится мистер Корриган? – спросил он. – Ты считаешь, что он хороший человек?
– Черт его побери! – сказал Бэрней. – Чтоб у него все кости потрескались от холода на сердце, чтоб на могилах его предков выросла крапива, а внуки его детей чтоб родились без глаз. Чтоб виски превращалось в желчь у него во рту, чтоб он с каждым чиханьем дырявил себе подошвы обеих ног, чтоб он заплакал от дыма своей трубки и намочил своими слезами траву, которую едят его коровы, и их молоко отравило бы масло, которое он намазывает на свой хлеб.
Хотя все сложные красоты этих образов были недоступны Тони как иностранцу, он все же пришел к убеждению, что тенденция их в достаточной степени антикорриганская. Поэтому он уселся, с доверчивостью товарища-заговорщика, рядом с Бэрнеем на камень и раскрыл свой замысел.
