– Чего ты боишься, Дудон? Что не проснешься?
– За это можешь не беспокоиться, – бросил ему Олинд. – Проснешься, как положено, через десять месяцев, только, когда попытаешься встать, не поймешь, что происходит. Твои когти заскребут по стенке камеры, а хилые крылышки начнут бесполезно трепыхаться, потом ты захочешь позвать на помощь, а получится: ко-ко-ко!
Тут солдат изобразил глупую курицу, вызвав дружный смех соседей по столу.
– Не вижу ничего смешного, – обиженно пробурчал Дудон.
Обычно он легко переносил шутки в свой адрес, но ему все же не нравилось, когда его при всех выставляли тугодумом.
– Я так сказал просто потому, что ходят слухи, будто холодный сон может вытворять с нашим телом разные штуки. Мутации и все такое.
– Ну да, – поддержал кто-то, – а еще ожоги, а то и отмороженные конечности.
– Нет, это все ахинея, – ответил Танкред. – Холодный сон только название. На самом деле он не такой уж холодный. А вот что действительно пугает людей, так это запуск двигателей Рёмера. Вся проблема в проходе через туннель ускорения; мы, конечно же, сэкономим несколько лет путешествия, но правда и то, что никто в точности не знает, как на организмы подействует созданное при этом поле. Вот люди и выдумывают разные страшилки вроде этих небылиц про мутации.
– Ну, в кур мы, может, и не превратимся, – заметил Олинд, – но я все же слышал, что у парней из первой миссии после сна в стазисе начались странные болезни. Например, острая лейкемия.
– Думаю, это пустые россказни, – вступил Энгельберт. – От миссии не поступило никаких отчетов на эту тему, и мне не верится, что эксперименты выявили хоть какие-то серьезные побочные эффекты для организма. Самое большее – легкие нарушения в нервной системе.
– Ага… – лаконично ответил не слишком убежденный Олинд.
Закончив ужин, Льето одним глотком допил остатки вина и обратился к Танкреду:
– Скажи-ка, лейтенант, а когда мы перейдем к тренировкам в боевых экзоскелетах?
Прежде чем проглотить последний кусок, Танкред тщательно прожевал его и ответил, наливая себе воду:
– К несчастью, друг мой, боюсь, что план тренировок в этом смысле однозначен. До нового приказа все учения будут проводиться в легкой броне.
– Ну вот, имело смысл горбатиться, чтобы перейти в класс Три, – с расстроенным видом вздохнул Льето.
– Ладно тебе, не кисни! До окончания полета тебе еще точно представится случай поразвлечься со своим «Вейнер-Никовым», – поднимаясь из-за стола, ободрил его Танкред.
– Встретимся попозже в «Единороге»? – спросил Льето.
– Договорились, – с улыбкой кивнул Танкред.
– А ты придешь, Энгельберт?
– Жаль, но нет, не сегодня. Я хочу провести вечер в молитвах и размышлениях. Думаю, мне это пойдет только на пользу.
– Вы только гляньте на этого святошу!
– Придержи язык, наглец. Кстати, мог бы составить мне компанию.
– А вот насчет этого можешь…
Предчувствуя очередную грубость, Энгельберт, театрально нахмурившись и приложив палец к губам, сделал ему знак заткнуться.
Вернувшись в общую каюту, Танкред быстро принял душ и на вечер переоделся в менее официальную форму: длинную легкую рубашку из грубой ткани светло-коричневого цвета, какие выдавали в армии, и темно-синие брюки из умной синтетики, которые сохранились после обучения на класс Четыре. Их функции были давным-давно отключены, но Танкред к ним привязался и до сих пор частенько носил, когда был не при исполнении.
Переодевшись, он вышел из жилого сектора и направился в «Единорог», собираясь подождать Льето там. Хотя на борту было множество кабачков, они чаще всего встречались именно в этом, потому что в нем было меньше народа. Хозяин – батав[45], который потерял руку в войнах реконкисты и так и не пожелал заменить ее протезом из семтака, – был довольно приятным и не слишком возражал против излишеств. К тому же этот бар был первым, на который пал их выбор, и они не видели причин что-либо менять.
Он пришел в заведение около девяти вечера; Льето еще не явился. Кстати, таверна была почти пуста, если не считать двух о чем-то жарко спорящих в глубине зала парней, которые даже головы не повернули при его появлении. Танкред поприветствовал хозяина, назвав того по вполне ожидаемому прозвищу – Голландец, потом выбрал столик недалеко от входа, надеясь, что там будет посвежее. Хотя уже давно стемнело, стояла, как и положено в конце августа, душная жара. Некоторые протестовали против копирования погоды, свойственной каждому времени года; Танкреду, напротив, нравилось ощущение, что ты на природе, которое возникало в артериях корабля.
Он присел на край банкетки, втиснувшись между уже постаревшим от пятен пива и сигаретных подпалин деревянным столом и длинным сиденьем, обтянутым красной кожей, набивка которого давно пыталась сквозь многочисленные прорехи вылезти наружу.
