Двери выводят их в тихий коридор. Над головой покачивается золотистая люстра, хрустальные подвески позванивают на легком сквозняке.
Август продолжает идти вперед до ближайшего окна. Они на нижнем этаже, поэтому открывающийся из окна вид – наполовину камень, наполовину мутно-серый свет, а крыша жилого комплекса рядом с дворцом образует ровную красную линию посередине. Август распахивает окно. В него влетает теплый бриз.
– Мог бы хоть объяснить мне, – говорит Галипэй, не выдержав длительного молчания Августа. – Ты давал мне много странных поручений, но среди них ни разу еще не было настолько безумного, как убийство твоей сводной сестры, которая пролежала в коме семь лет.
Август опирается локтями на подоконник, подставляет лицо свету. Его плечи напряжены, их удерживает вместе противостояние стальных костей и ломких сухожилий. Как бы он ни крепился, достаточно незначительных усилий, чтобы полностью сокрушить его.
– А может, безумия во мне больше, чем тебе кажется, – говорит он.
Галипэй хмурится:
– Сомневаешься в том, что я достаточно хорошо знаю тебя? Ты под моей охраной, Август. Я знаю тебя в любых обстоятельствах. Объясни, что происходит.
Август размышляет, не отказать ли ему. Из упрямства он хочет сохранить эту тайну, но Галипэй сейчас смотрит на него почти вызывающе, а этого допускать нельзя. Мысленным взором он видит, как они вдвоем проводили ночи на башнях дворца, обсуждая городские проблемы и глядя вниз, на Сань-Эр, так, словно в нем бодрствовали только они. Лишь некоторые звуки доносились до башен, возвышающихся над Санем. Города-близнецы казались воплощением неподвижности, обособленным от работы, которую вели Август и Галипэй, отделенным от мира, который они создали вдвоем.
У Августа мало того, что принадлежит только ему. Но у него есть Галипэй, будто сотворенный для него, а не для королевства, и если его покинет и Галипэй, тогда он наверняка дрогнет.
Принц Август с невозмутимым видом оборачивается к своему телохранителю.
– Боюсь, – говорит он, – что Антон найдет какой-нибудь способ разбудить ее. – Август делает паузу, старательно подбирая следующие слова. – Не знаю, какой именно, не знаю даже, возможно ли такое. Но если это ему удастся до того, как мы придем к власти, тогда мы в беде.
Галипэй прислоняется плечом к стене. Складывает руки на груди.
– До болезни Отта была на твоей стороне.
– Отта никогда не занимала ничью сторону, – возражает Август. – Она творила то, что ей заблагорассудится, для тех, кто ее особенно устраивал. И вообще не должна была увидеть… – Август раздраженно осекается. Продолжает он лишь после того, как ему удается овладеть собой: – Лучше тебе об этом не знать.
– Почему ты принимаешь это решение за меня?
Август качает головой:
– Она может представить доказательства тому, что я всегда замышлял свергнуть короля, – говорит он. – Чего тебе еще? Если я дам тебе увидеть то же, что видела она, одним бременем для тебя станет больше.
Оконные створки содрогаются от налетевшего ветра: в соседнем жилом комплексе кто-то изо всех сил захлопнул дверь. Обычно поблизости полно дворцовой стражи, чтобы приглядывать за ближайшими жилыми домами, следить, чтобы никому и в голову не пришло перебраться через стены и проникнуть во дворец. Жестокая кара грозит даже тем, кто хотя бы попытается проделать нечто подобное.
Галипэй выпрямляется, откачнувшись от стены. Вид у него недовольный, но он не жалуется.
– То, что касается тебя, никогда не будет бременем, – говорит он, круто поворачивается и машет через плечо. – Я пошел. Если понадоблюсь – сигналь на пейджер.
Август смотрит ему вслед, прищурив глаза. Потом замечает собственное отражение в оконном стекле, и ему кажется, будто он видит незнакомца, хотя он сейчас в родном теле.
«Я знаю тебя в любых обстоятельствах».
– А знаешь ли? – спрашивает Август у коридора, успевшего опустеть.
«Поосторожнее с приходами сюда, тут все с ума посходили, обед добуду сам, ничего, люблю-целую».
Илас подпирает щеку ладонью, поставив локоть на письменный стол. После вчерашней паники закусочная остается закрытой, вот Илас и просматривает сообщения на пейджере, сидя у себя в подсобке, и находит среди них несколько последних от брата.
– Схожу проведаю Матиюя.
Чами поднимает голову, пилка для ногтей замирает у нее в руках. Ее родное тело наверху, уложено в постель и заботливо укрыто, на шею наложена повязка до тех пор, пока не зарастет рана. Поврежденные вместилища для ци исцеляются самостоятельно, но это медленная и непростая задача. Она зависит от присутствия базовой ци тела, а не вихревой, активной ци его хозяина, и чем тело сильнее, тем быстрее оно способно уговорить свои раны затянуться. Чами могла бы перескочить в родное тело пораньше и некоторое время носить на шее бинты в пятнах крови, чтобы ускорить процесс, но раз уж у нее есть запасное тело, в котором можно перекантоваться, лучше дать родному зажить самому, избегая лишней нагрузки.
