Благодаря везению или случайности, но речь короля Антон пропускает. Он торчит в углу больничной палаты, потея в городской одежде. Кондиционер выкинули в окно, на подоконнике остался обломанный крепеж. Пять коек, поставленных вплотную одна к другой, разделены шторками. Через две койки от Антона целая семья шумно обсуждает перевозку больного, не желая больше платить за занимаемое место.
Антон проводит мокрым полотенцем по руке Отты.
– Не знаю, зачем я вообще утруждаюсь, – говорит он еле слышно, чтобы его не услышали за шторкой. – Не знаю, что бы ты сказала, если бы очнулась и увидела, до чего докатилась.
Его рука замирает, полотенце останавливается у ее запястья. За эти годы внешность Отты мало изменилась. Она стареет, что естественно для тела, в котором есть ци, однако не так, как стареют другие. Ее тело будто играет в догонялки с остальным миром, всегда оставаясь на шаг позади, то и дело забывая, что оно еще живое и ему надлежит функционировать. Было бы легче, если бы это тело умерло. Если бы ци Отты полностью иссякла, боги приняли бы за Антона решение и отняли ее. Но вместо этого она заперта во вместилище, которое спасено лишь наполовину, застряло между жизнью и смертью. Изо дня в день Антон вынужден активно помогать ей и дальше оставаться в этом подвешенном, промежуточном состоянии, потому что, если сейчас он поставит на ней крест, ее смерть будет на его совести.
– Подай знак, если ты меня слышишь, – просит Антон, как делает каждый раз, когда приходит к ней, – месяцами, годами. – Хоть какой-нибудь, Отта. Какой угодно.
Знака нет. И не было ни разу с того самого момента, как она заболела, до секунды, которую сейчас отмеривают часы на стене, показывая седьмой час. Антон берет ее за руку, сжимает в ладонях, но это скорее рефлекторное, а не искреннее действие. Прошло уже семь лет, теперь он помнит Отту такой, какая она сейчас лежит перед ним, гораздо лучше, чем живую, которая подбивала его забираться на дворцовые башни и швырять яйца в окна класса.
В сущности, он совсем недолго знал Отту до того, как их застукали при попытке сбежать. На вопрос о его любимом общем воспоминании он не нашелся бы что ответить. Может, назвал бы вечера, которые они проводили, прячась в разных комнатах дворца и стараясь не шуметь, чтобы не привлекать внимания стражи, патрулирующей коридоры. Но даже в этих прятках всегда ощущался оттенок отчаяния: Антон не переставал задаваться вопросом, не заскучает ли Отта и не уйдет ли, если он окажется недостаточно интересным для нее.
– Почему ты всегда так делаешь? – однажды спросил он.
Они в то время скрывались в маленькой гостиной, она встрепенулась, переводя взгляд черных глаз на него. Было всегда немного странно смотреть ей в глаза, настолько похожие на глаза самого Антона. Никакой родственной связи между ними не было. Родословные знатных семейств достоверно подтверждались документами, в них заносили всех незаконнорожденных детей, как бы старательно их ни прятали.
– О чем ты? – невинным тоном отозвалась Отта.
– Вечно ты озираешься. Видишь? Вот как прямо сейчас. Будто ждешь, что кто-нибудь выскочит и напугает тебя.
Вообще-то он выразился более чем снисходительно. Неважно, находились они в комнате вдвоем или в окружении целой толпы, отвлечь внимание Отты было проще простого. Антон тщательно подбирал слова, чтобы Отта не сочла их обидной нападкой, однако дело было не только в том, что она постоянно озиралась: ей хотелось, чтобы на нее смотрели, и каждое обращенное к нему слово она будто произносила также для слушателей, прячущихся по другую сторону занавеса.
Отта наклонилась вперед, подперла подбородок ладонью.
– Просто я осторожная, – шепнула она, словно оба они участвовали в заговоре. – Как иначе выжить в таком месте?
Порой у Антона возникало ощущение, что дворцовой знати свойственно сильно преувеличивать собственную значимость. Что все до единого конфликты надуманы, высосаны из пальца и сводятся лишь к тому, кто кого расстроил и кто кому сказал что-либо неуместное, и что никто из живущих в этих изобилующих позолотой стенах понятия не имеет, что такое настоящая опасность.
Но сказать обо всем этом Отте он не мог. Выживание во дворце она превратила в жестокую забаву и заявляла, что делает это ради их блага. Когда она, потянувшись к его уху, шептала: «Только ты один и достоин стараний, пообещай, что мы всегда будем вместе, поклянись, поклянись», ему не оставалось ничего другого, кроме как отзываться: «Клянусь. Клянусь».
Знал он настоящую Отту Авиа или нет, но они принадлежали друг другу. Все проведенные в изгнании годы он с отчаянием осознавал, что Отта – все, что у него осталось, и потому каждый момент бодрствования стремился изыскать очередной способ оплатить больничные счета за предыдущие месяцы. Но теперь конец неумолимо приближается. Долгов накопилось столько, что о них страшно даже думать. Антону известно: либо он побеждает в королевских играх и получает приз, либо теряет и себя, и Отту. Все прочие варианты для него неприемлемы. Клятва есть клятва, и Отту он ни за что не бросит.
