Урсула оцепенела, разум покинул ее. Ей казалось, что она упала и излилась на землю, как вода. Опустошенная и недвижимая, она оставалась во тьме. Но и теперь знала, хоть и не видела этого, что в темноте беспорядочно пляшут редкие световые блики, тайно сплетаясь и оставаясь вместе. Они уже составили ядро — значит, опять станут одним целым. Постепенно все они сольются воедино, кружась, вибрируя, отступая, снова возвращаясь, делая вид, что им это вовсе не нужно; впрочем, каждый раз они все ближе к цели, с каждым новым лучиком ядро растет и дает больше света — наконец на воде появляется, покачиваясь, что-то вроде растерзанной розы. Неровная, потрепанная луна, вновь собранная воедино и восстановленная, пытается оправиться от потрясения, вновь обрести красивую форму и спокойствие, вновь стать цельной, величественной — в мире с собой и окружением.
Беркин медлил, не отходил от воды. Урсуле стало страшно при мысли, что он вновь станет бросать камни в луну. Она тихо спустилась вниз и подошла к нему со словами:
— Ты ведь не будешь больше кидать в нее камни?
— Ты давно здесь?
— Все это время. Так ты не будешь?
— Мне хотелось знать, сумею ли я навсегда прогнать ее отсюда, — сказал он.
— Это было ужасно, просто ужасно. Почему ты так ненавидишь луну? Она не сделала тебе ничего плохого.
— Разве это ненависть? — спросил он.
Они немного помолчали.
— Когда ты вернулся? — спросила Урсула.
— Сегодня.
— Почему не писал?
— Нечего было писать.
— Почему нечего?
— Не знаю. А что, нарциссы сейчас не цветут?
— Не цветут.
Снова воцарилось молчание. Урсула взглянула на отражение луны. Оно покачивалось, полностью восстановившись.
— Тебе помогло то, что ты был один? — спросила Урсула.
— Наверное. Точно не знаю. Но я оправился от болезни. А в твоей жизни было что-нибудь важное?
— Нет. Я думала об Англии и решила, что с меня хватит.
— Почему ты выбрала именно Англию? — удивился Беркин.
— Не знаю. Так вышло.
— Дело не в стране, — сказал он. — Франция еще хуже.
— Да, знаю. Но чувствую, что тут больше не могу.
Они отошли от берега и сели на выступающие корни деревьев. В этом молчании ему вдруг припомнилась красота ее глаз, иногда их наполнял свет, — он, как весна, сулил чудесные надежды. И Беркин медленно, преодолевая внутреннее сопротивление, произнес:
— В тебе есть золотой свет, и я хочу, чтобы ты поделилась им со мной. — Его слова прозвучали так, словно он давно их обдумал.
Она изумилась и, казалось, отдалилась от него. Но сказанное было приятно.
— Что за свет? — спросила она.
Но он почувствовал робость и больше ничего не прибавил. Момент был упущен. К Урсуле подкралась печаль.
— Моя жизнь не состоялась, — заявила она.
— А-а, — отозвался он коротко, не желая это слушать.
— Такое чувство, будто никто меня никогда не любил, — продолжала она.
Он молчал.
— Ты, наверное, думаешь, — медленно произнесла она, — что я имею в виду физическую сторону любви? Это не так. Я хочу духовной близости с тобой.
— Понимаю. Тебя не устроит одна физическая близость. Я же хочу, чтобы ты передала мне свой дух — этот золотой свет, настоящую себя, какую ты не знаешь, дай мне этот свет…
Немного помолчав, Урсула ответила:
— Как это возможно? Ведь ты не любишь меня! Ты думаешь только о себе. Ты не хочешь помочь мне, однако хочешь, чтобы я помогла тебе. Весьма эгоистично.
Разговор требовал больших усилий со стороны Беркина, особенно тяжело ему было настаивать на том, чтобы она отказалась от себя.
— Тут другое, — сказал он. — Я помогаю тебе иначе, не через тебя, а каким-то другим образом. Мне хочется, чтобы мы были вместе и каждый позабыл о себе, чтобы мы были по-настоящему вместе, а это значит, что мы иначе просто не можем и нам не нужно удерживать друг друга.
— Нет, — не согласилась Урсула, немного подумав. — Ты эгоцентричен. Ты никогда не проявлял активности, никогда не сходил по мне с ума. На самом деле ты думаешь только о себе и своих делах. А я нужна тебе только для твоего удобства.
Ее слова охладили его пыл.
— Да что говорить! — сказал он. — Слова ничего не значат. Чувство либо есть, либо его нет.
— Ты меня даже не любишь, — воскликнула Урсула.
— Нет, люблю, — сердито возразил Беркин. — Но я хочу… — И словно заглянув в волшебное окно, он вдруг снова увидел в воображении этот дивный золотой весенний свет в ее глазах. Ему захотелось, чтобы они вместе оказались там, в этом мире великолепной безмятежности. Но какой смысл говорить ей, что он хотел бы, чтобы они оказались там? Право, какой смысл? Это должно происходить без всяких слов. Пытаться убеждать — поражение. Райскую птичку не поймать в сети, она сама должна свить в сердце гнездышко.
— Я всегда думала, что буду любимой, — и вот меня настигло разочарование. Ты не любишь меня. Не хочешь отказаться от себя ради меня. Ты сосредоточен только на себе.
Беркина охватила ярость при этих словах: «Не хочешь отказаться от себя». Мысли о райской птичке как пришли, так и ушли.
