На следующий день Беркин ощущал тоску и неопределенное томление. Возможно, он был не прав. Возможно, не стоило раскрывать Урсуле свою цель, говорить, чего он от нее хочет. Была это всего лишь идея или проявление подлинного стремления? Если последнее, то почему он всегда говорил о необходимости чувственного удовлетворения? Одно не сходилось с другим.
Неожиданно он оказался перед выбором, который мог оказаться роковым. С одной стороны, он твердо знал, что не хочет дальнейших поисков в сфере чувственного, не хочет ничего таинственного и темного, чего не найти в обычной жизни. Ему вспомнились африканские культовые фигурки, которые он видел у Холлидея, — особенно одна из Западной Африки, высотой около двух футов, стройная, грациозная, выточенная из черного дерева, блестящая и изысканная. Высоко убранные волосы женщины формой напоминали дыню. Беркин прекрасно ее помнил: она была одной из его любимиц — длинное, изящное тело и маленькая, как у жука, головка, на шее круглые тяжелые обручи, словно голова — шест для метания. Он мысленно отметил художественную изысканность статуэтки, миниатюрную жучью головку, поразительно длинное изящное тело на коротких уродливых ногах, выпирающие ягодицы, слишком тяжелые для удлиненного, гибкого торса. Она знала то, чего не знал он. За ней стояли тысячи лет исключительно чувственного знания, полностью лишенного духовного начала. Тысячелетия прошли с тех пор, как таинственным образом сгинула ее раса, когда связь между чувствами и выраженной словами мыслью распалась, они ушли, оставив после себя лишь одно знание — чувственное. Тысячи лет назад то, что грозит ему сейчас, должно быть, случилось с этими африканцами: добродетель, святость, стремление к творчеству, радость труда — все это угасло, остался интерес только к знанию, получаемому через ощущения, сосредоточенному в одних только ощущениях, мистическому знанию распада и смерти, знанию, которым владеют жуки, живущие непосредственно в мире гниения и трупного разложения. Вот почему у статуэтки была жучья голова, вот почему египтяне обожествляли скарабеев[85], катавших перед собой шарики, — все по той же причине интереса к разложению и распаду.
Мы проходим долгий путь после смерти, начиная с того момента, когда душа, тяжко страдая, покидает тело, оставляет органическую оболочку, как падающий с дерева лист. Мы расстаемся с жизнью и надеждой, уходим от мира, творчества и свободы, вступаем на долгий африканский путь одного лишь чувственного познания — познания тайны смерти.
Беркин понимал теперь, что процесс этот очень долог: тысячелетия проходят после гибели творческого духа. Он понимал также, что не раскрыты еще величайшие тайны, плотские, безрассудные, отвратительные тайны, более темные, чем фаллический культ. Насколько дальше фаллического знания пошли в своей извращенной культуре жители Западной Африки? Намного дальше. Беркин вновь мысленно увидел женскую фигурку — вытянутое, длинное, очень длинное тело, неестественно тяжелые ягодицы, длинную, скованную обручами шею, жучье, с мелкими чертами лицо. Она находилась далеко за пределами фаллического знания — эта еле уловимая чувственная реальность, непостижимая в рамках фаллического культа.
Так что оставался этот внушающий ужас африканский путь, и его надо пройти. Но у белых народов он был другим. Белым народам, живущим ближе к арктическому северу, просторной абстракции из снега и льда, суждено постичь тайну смерти во льдах, в белой абстракции снега. Что же до жителей Западной Африки, находившихся во власти раскаленных песков смертоносной Сахары, то им было уготовано познать разрушительную силу солнца, тайну гниения под солнечными лучами.
Неужели оставалось только это? Значит, пришло время покончить со счастливым творческим существованием, выходит, настал этот момент? И творческий период закончился? И остался только этот непонятный, жуткий эпилог — познание разрушения, смерти, африканское знание, перенесенное в наш мир — светловолосых, голубоглазых северян?
Беркин подумал о Джеральде — одном из удивительных белокожих демонов севера, рожденных в тайне гибельного холода. Выходит, ему суждено и умереть в этой тайне — смерти от полного холода. Не был ли он вестником, знамением того, что весь мир растворится в снежной белизне?
Беркин почувствовал страх. Кроме страха, после всех этих размышлений он испытывал еще и усталость. Внезапно напряженная сосредоточенность ушла, он не мог больше думать об этих тайнах. Существовал еще один путь — свободы. Можно было войти в рай независимого существования, стать личностью, отдающей предпочтение свободе перед любовью и стремлением к брачному союзу, личностью, побеждающей взрывы эмоций; это восхитительное состояние гордого одиночества позволяет принимать на себя долгосрочные обязательства перед другими или другой, не сопротивляться узам любви, однако никогда не отказываться от своей независимости, как бы ни было сильно чувство.
