Урсула сохраняла спокойствие — она показала всем, чего стоит. Это повлияло на ее характер, она стала твердой и самодостаточной, как драгоценный камень. И еще радостной и неуязвимой, свободной и счастливой, — она полностью владела собой. Отцу предстояло научиться не замечать ее блаженную рассеянность, иначе он мог двинуться рассудком. Она так и светилась от радости, что имеет в распоряжении все, что нужно для ведения военных действий.
День за днем проводила она в этом радостном и естественном для нее состоянии, ни о ком не думая, кроме себя, — свои же интересы удовлетворяла легко и быстро. Мужчине трудно было находиться в это время подле нее, и отец проклинал свое отцовство. Он должен был заставлять себя не видеть ее, не обращать внимания на проявления ее новой натуры.
Впадая в подобное состояние, она пребывала в постоянном, стабильном сопротивлении; открытое противостояние делало ее радостной, она сияла и была очень привлекательна, однако никто не верил в искренность ее поведения, никому оно не нравилось. Сам ее голос, неестественно звонкий и потому неприятный, отталкивал от нее людей. Только Гудрун поддерживала ее. Именно в такие периоды сестры становились особенно близки, словно у них был один разум на двоих. Они ощущали прочную связь друг с другом, ничто не могло сравниться с ней. В такие дни, когда дочери были рассеянны и поглощены только собой, отец, казалось, испытывал смертные муки, как если бы его поразила тяжелая болезнь. Он не знал ни минуты покоя, то и дело выходил из себя — дочери убивали его. В споре с ними он был беспомощен и всегда проигрывал. Они вынуждали его чувствовать себя ни на что не годным. В душе он проклинал их и мечтал, чтобы они жили от него подальше.
А дочери излучали свет, сияли, демонстрируя женское превосходство, на них было приятно смотреть. Они поверяли друг другу тайны, были предельно откровенны, не утаив ни одного секрета; рассказывали все, ничего не скрывая, пока не перешли границы дозволенного. Так они вооружали друг друга знанием, они вкусили сполна от пресловутого яблока. И любопытнее всего, что каждая дополняла познания другой.
Урсула относилась к своим возлюбленным как к сыновьям, сострадала им, восхищалась их мужеством, взирала на них с благоговением, как мать на своих детей. Для Гудрун же они были врагами. Она боялась, презирала их и одновременно слишком высоко оценивала результаты их деятельности.
— В Беркине есть одно замечательное качество, — сказала как-то беззаботно Гудрун. — В нем бьет ключом жизнь; то, как он отдается всему, просто поразительно. Однако многого он не знает. Возможно, даже не догадывается о существовании этих вещей, а может быть, отмахивается от них, считая слишком ничтожными, а ведь они представляют исключительную важность для других. В каком-то смысле его нельзя назвать умным, но он силен в частностях.
— Да, — воскликнула Урсула, — в нем слишком много от проповедника. По своей сути он священник.
— Точно! Он не слышит другого человека — просто не может слышать. Его собственный голос заглушает все.
— Да. Он заставляет тебя умолкнуть.
— Заставляет умолкнуть, — повторила Гудрун. — По существу, это насилие. Но тут рассчитывать не на что. Насилием никого не убедишь. Поэтому с ним невозможно разговаривать; думаю, и жить с ним невозможно.
— Ты полагаешь, с ним нельзя ужиться? — спросила Урсула.
— Думаю, это слишком трудно, слишком утомительно. Всякий раз он будет настаивать на своем, не предоставляя тебе никакого выбора. Захочет установить над тобой полный контроль. Не допустит никакого другого мнения, кроме своего. Но основной недостаток его ума — неспособность к самокритике. На мой взгляд, жить с ним невыносимо.
— Да, — рассеянно кивнула Урсула. Она соглашалась с Гудрун лишь наполовину. — Неприятно то, что почти каждый мужчина через две недели знакомства кажется невыносимым.
— Ужасно, — сказала Гудрун. — Но Беркин… слишком самоуверенный. Он не перенесет, если ты будешь считать свою душу своей. Это в точности про него.
— Правильно, — согласилась Урсула. — Нужно иметь его душу.
— Вот именно! Что может быть ужаснее? — Слова сестры были такими верными, что Урсула почувствовала к Беркину непреодолимое отвращение.
Она продолжала жить в разладе и тревоге, ощущая себя пустой и несчастной.
Потом началось ее отторжение от Гудрун. Та методично разрушала жизнь, под влиянием ее суждений все вокруг казалось Урсуле уродливым и беспросветным. Даже если признать, что все, сказанное Гудрун о Беркине, было справедливым, оставалось ведь и еще что-то, о чем она молчала. Гудрун подвела под ним жирную черту и вычеркнула, как оплаченный счет. Беркина оценили, расплатились — словом, с ним было покончено. Но это было ложью. Резкость суждений Гудрун, то, что она одним предложением могла расправиться с кем или с чем угодно, — все это было ложью. И Урсула восстала против сестры.
Однажды они шли по тропинке между живыми изгородями и увидели на верхней ветке куста дрозда, он звонко распевал свою песню. Сестры остановились посмотреть на него. Ироничная улыбка пробежала по лицу Гудрун.
