Джеральд запер дверь и освободил от лишних вещей середину комнаты. В комнате было много места, на полу лежал толстый ковер. Джеральд быстро сбросил с себя одежду и ждал, когда то же самое сделает Беркин. Наконец тот встал перед ним — худой, с бледной кожей, он был похож скорее на призрак, чем на живого человека. Джеральд так и воспринимал его — больше как духовную, чем физическую субстанцию. Тело самого Джеральда, вполне плотское и осязаемое, было почти совершенным.
— Сейчас, — начал Беркин, — я покажу тебе все, чему научился и что не успел забыть. Позволь… — Он обхватил руками обнаженное тело стоящего перед ним мужчины и легко перевернул его, удерживая на колене головой вниз. Когда Беркин ослабил хватку, Джеральд вскочил на ноги, глаза его пылали.
— Здорово! — воскликнул он. — Попробуем еще разок!
И мужчины принялись бороться. Они были совсем разные. Беркин — высокий, худой, костяк тонкий, изящный. Джеральд — гораздо плотнее и пластичнее. Крепкое сложение, хорошо развитая мускулатура, красивые, можно сказать совершенные, линии тела. При взгляде на него становилось ясно, что он твердо и прочно стоит на земле, в то время как у Беркина центр притяжения, казалось, находился где-то внутри него самого. Джеральд обладал мощным захватом, силой несколько механической, но стремительной и неодолимой, однако Беркин из-за своей призрачной телесности был почти неуловим. Невидимкой налетал он на противника и, казалось, едва касался его, но вдруг так цепко и сильно обхватывал, что лишал того возможности двигаться.
Они делали перерывы, обсуждали методы ведения борьбы, отрабатывали зажимы и броски, привыкали друг к другу, улавливали ритм каждого, достигали взаимного физического понимания. А потом вновь вступали в борьбу. Казалось, белая плоть одного стремится слиться с плотью другого, достичь полного единения. Беркин обладал огромной нервной энергией, противнику трудно было ей сопротивляться, тот словно попадал под чары. Когда энергия ослабевала, Джеральд с усилием высвобождался и сам осуществлял серию стремительных бросков, сверкая белизной кожи.
Мужчины сближались, они боролись теперь на близком расстоянии, тела их сплетались. У обоих была белая чистая кожа, но у Джеральда она тут же краснела от прикосновения, тогда как у Беркина оставалась белой и упругой. Он словно внедрялся в более крепкое и массивное тело Джеральда и, соединяясь с ним, незаметно подчинял себе, он всегда каким-то непостижимым, потаенным знанием предвосхищал малейшее движение противника, тут же оборачивая его в свою пользу; он играл с Джеральдом, как кошка с мышью. Казалось, всю физическую информацию и тонкую, возвышенную энергетику Беркин направил против Джеральда, — они пропитали более плотного противника, крепкой сетью опутали его мышцы, захватив в плен не только мускулатуру, но и все его существо.
Мужчины боролись стремительно, восторженно, сосредоточенно, отключив разум, — два белокожих тела, плотно сцепившиеся в схватке и создавшие новое единство, которое вздувалось запутанными узлами, вроде щупалец осьминога, — оно мягко мерцало в приглушенном свете комнаты. Тугой белый клубок плоти в молчании перекатывался между стен, заставленных старинными книгами в кожаных переплетах. Время от времени слышалось чье-то сдавленное дыхание, вроде вздоха, затем быстрая глухая возня на толстом ковре и еще — ни на что не похожий звук, издаваемый кожей, когда одно тело рвется из-под другого. В этом белом, туго запутанном узле яростно бьющейся плоти подчас невозможно было различить головы — только быстрые цепкие конечности, плотные белые ягодицы — физически неразрывный союз вошедших в клинч противников. Когда характер борьбы менялся, в клубке вдруг вырисовывалась взъерошенная, слабо поблескивающая голова Джеральда, ее сменяла темно-русая, призрачная голова другого мужчины — глаза широко раскрытые, наводящие ужас, невидящие.
— Наконец Джеральд неподвижно замер на ковре, его грудь высоко и равномерно вздымалась; Беркин застыл над ним на коленях, почти ничего не соображая. Ему было еще хуже. Он с трудом дышал, ловил ртом воздух, почти задыхался. Казалось, пол ходит ходуном, сознание мутилось. Он не понимал, что происходит, и, отключившись, сполз на Джеральда. Когда сознание смутно забрезжило, Беркин понял только, что все вокруг плывет и качается. Плывет и уплывает в темноту. И он тоже куда-то плыл — бесконечно, бесконечно.
Сознание вернулось к нему вместе с гулким, доносящимся извне стуком. Что могло случиться, откуда взялся этот грохот, похожий на оглушительные удары молотка, — они разносились по всему дому? Беркин ничего не понимал. И вдруг до него дошло: стучит его сердце, хотя это казалось невозможным — ведь стук шел извне. Нет, все-таки изнутри, это действительно стучало сердце. Болезненные, напряженные, изматывающие удары. Интересно, слышит их Джеральд? Беркин не понимал, стоит он, лежит или падает.
